;    
        Firefox:


  
             

        Opera:


 
      Chrome:


К списку
                 
         
              

        Шрифт:
                 
Меньше
                 
                  Больше

 

 

 

Ольга Михайлова

Быть подлецом

Роман

Воспроизведение этого текста в какой либо форме
без согласия правообладателя является нарушением
действующего законодательства 
 
Copyright © Ольга Михайлова

      
      O villain, villain, smiling, damned villain!
      My tables! Meet it is I set it down
      That one may smile, and smile, and be a villain.


      О подлость, подлость с низкою улыбкой!
      Где грифель мой? Я это запишу,
      Что можно улыбаться, и с улыбкой быть подлецом.
      Шекспир, «Гамлет». Акт 1. сцена 5.


     
     
      Глава 1. Чарующий лик мертвеца.
     
      Живопись — это страстное молчание.
      Густав Моро.
     
      Даже на третий класс денег не хватало и, чтобы и не пришлось просить Корнтуэйта о ночлеге, Донован решил из Лондона поездом доехать только до Ноттингема, а уж оттуда на дилижансе добраться до Шеффилда. Теперь, с трудом взгромоздив на крышу кареты саквояж, Чарльз, прижимая к груди папку с офортами, занял место у окна. Господи, только бы удалось, только бы удалось…
      Приглашение епископа Роберта Корнтуэйта, недавно переведенного в Ноттингем из Беверли и ставшего новым главой епархии, было тем счастливым случаем, упустить который Донован не мог. Они встретились совершенно случайно в подземной усыпальнице церкви Святой Этельдреды в Лондоне, где Чарльз реставрировал старые витражи, заговорили о живописи, на прощание епископ спросил его имя и адрес. Кто бы мог подумать, что из этого может что-то выйти? И вот вдруг Корнтуэйт предложил ему, никому не известному художнику и реставратору, работу в Шеффилде, входившем в его церковный округ, и эта работа, сумей Чарльз справиться с ней, позволит ему, как минимум, год прожить безбедно!
      Чтобы приехать в Шеффилд, пришлось заложить даже часы.
      –Вы, небось, художник, да? – напротив него в тесном салоне дилижанса сидел грузный человек, очертания лица которого повторяли гольбейновский портрет сэра Уильяма Баттса: тот же уверенный взгляд знающего себе цену дельца, те же немного топорные черты.
      Чарльз опустил глаза и тоской кивнул. Он знал подобных людей: прямолинейных, бестактных, говорящих, что в голову взбредет, нисколько не задумывающихся о чувствах собеседника. Тот и вправду, оправдывая предчувствие Донована, разразился филиппикой о вертопрахах, которые вместо того, чтобы заняться делом, избирают себе глупейшие занятия, кои и прокормить-то не могут. Донован вздохнул. Обвинений подобного рода он не заслуживал: на самом деле он ничего не избирал. Младший сын небогатого баронета он не мог рассчитывать даже на церковный приход, который продали ещё до его рождения. Зная склонность мальчонки к рисованию, брат отца определил его за казённый счёт в Королевскую академию художеств, и за это следовало благодарить Бога. Чарльз окончил Академию, иногда выставлялся, но успехом не пользовался: не умел потворствовать вкусам толстосумов, любил образчики давно забытой церковной живописи, работал, в основном, в католических храмах.
      Между тем из дальнейших разглагольствований толстяка Чарльз узнал, что того именуют Томасом Бродбентом, он квакер, у него севернее Хай-стрит в Шеффилде банк.
      –В нашей семье цену деньгам знают…
      Так как Чарльз не возразил, и никто больше не поддержал разговор, банкир всё же умолк. Донован оглядел своих спутников: бледная девица с невзрачным отечным лицом казалась горничной из небогатого дома, а подремывающий джентльмен лет сорока был явно с похмелья, ибо карета дилижанса быстро наполнилась выдыхаемыми им парами джина. Донован обратил взгляд за окно. Там сгущались сумерки того удивительного графитового цвета, что так очаровывали его на полотне Ван дер Нера, в его знаменитой «Деревне у реки в лунном свете»: прозрачный полумрак, проступающие кружевные кроны весенних деревьев, темнеющая на фоне бледного неба островерхая крыша колокольни, отражение прибрежных кустов и туч цвета тенаровой сини и шмальты в зеркальных водах залива.
      По приезде Чарльз устроился в гостинице, в номере торопливо вынул из саквояжа сюртук. По счастью, тот совсем не помялся, недаром же Донован потратил четверть часа, чтобы аккуратно уложить его. Завтра Чарльз будет выглядеть вполне прилично. Парадная рубашка измялась, но тут уж ничего не поделаешь: Донован развесил её на спинке стула, понадеявшись, что к утру она отвисится. Денег на глажку всё равно не было. Он торопился поскорее лечь, ибо порядком умаялся за этот долгий день, но, оказавшись в постели, долго не мог уснуть: молился о завтрашнем дне, потом просто лежал без сна.
      Где-то залаяла собака. За переплетом окна, в искаженном свете казавшимся перекошенным, цикада начала резать тишину своим пиццикато. К западу от церковного шпиля в отчистившемся от туч небе засияла луна, похожая на венецианский золотой дукат. Донован, лежа в полутьме, не сводил с неё глаз. Цвет ночного светила напомнил ему хвойный мёд Пьемонта, аурипигмент, но в середине диск затемнялся, сменяясь золотисто-коричневым тоном, цветом сардинского мёда корбеццоло, расплавленным янтарем готовым, казалось, стечь в подставленные ладони. Донован подумал, что если бы он рисовал эту луну, в неаполитанскую желть добавил бы кошенили, чуть церулеума и blanc fixe…
      …Утро застало Донована врасплох: ему показалось, он только на минуту смежил веки, но вот в комнату уже лился ровный солнечный свет, отливавший прозрачной голубизной Каналетто. К удивлению Чарльза время, как сказала ему горничная, приближалось к одиннадцати – между тем епископ Роберт ждал его в полдень. Рубашка как была, так и осталась мятой, но Чарльзу было уже не до неё. Торопливо одевшись и взяв офорты, он поспешил на улицу.
      Корнтуэйт писал, что кафедральный собор Святой Марии он найдет сразу, как выйдет на Норфолк-стрит. И вправду, первый же прохожий ткнул ему рукой в сторону квадратной башни с высоким пирамидальным шпилем. На её верхнем ярусе высилась колокольня. Чарльза удивило скопление людей и карет перед собором, Корнтуэйт говорил ему, что католиков в городе немного. Сейчас, с безразличием чужеземца окинув глазами толпу, он вошёл в тяжёлые дубовые двери.
      Внутри храм поразил Донована своим великолепием. Широкий неф с массивными колоннами украшали позолоченные рельефы с изображением святых. Витражи с библейскими сценами, резные боковые алтари, мраморные статуи и расписные изразцы оживали в солнечном свете. Чарльз замер в восторге. Его всегда очаровывали те времена пламенной веры, когда храмы облекались золотом, когда гимн Творцу слышался в застывшей музыке готических шпилей и барочных архитравов. А что сегодня? Дух делячества и экономии проник даже в архитектуру, современные храмы уподобляются баням или ратушам.
      Месса давно закончилась, Донован поискал глазами епископа и вдруг увидел, как в боковой неф внесли дорогой гроб тёмного дерева, в охряных солнечных лучах блестевший франкфуртской чернью. Замелькали люди в трауре, и художник понял, что почивший был совсем не беден: публика на отпевании, судя по костюмам, явно принадлежала к высшим слоям общества, в оконных просветах и дверном проеме виднелись дорогие кареты и сновали слуги в ливреях.
      Донован решил покинуть неф, но остановился при мысли, что отпевать знатного покойника мог и сам епископ Роберт. Однако он ошибся: из ризницы вскоре появился высокий священник в чёрной сутане с лицом астронома с портрета Габриеля Ревеля: огромный доминирующий нос, глубоко посаженные глаза цвета кассельской коричневой умбры. Кто-то за спиной Донована сказал, что это отец О’Брайен. Но где же Роберт Корнтуэйт?
      Первые ряды церковных скамей медленно занимали члены семьи покойного. Донован видел нескольких женщин под густыми вуалями, мужчины стояли в тени, держали плащи, пальто и шляпы в руках и пока не садились. Распорядитель похорон открыл крышку гроба, ризничий принёс и зачем-то поставил рядом большой подсвечник. Чарльз почувствовал, что ему совсем не место на чужой тризне, и, не желая уподобляться праздношатающимся и любопытным, медленно прошёл позади колонн к выходу. Навстречу шли две плачущие девушки в почти одинаковых платьях из тёмного вердрагонового шанжана, он вынужден был на мгновение посторониться, и тут неожиданно его взгляд упал на открытый гроб. Чарльз застыл, онемев.
      На белых гробовых покровах покоился молодой человек лет двадцати. Волосы цвета газовой сажи оттеняли бледное лицо ангельских очертаний. Особенно удивлял разрез закрытых глаз: длинный, изогнутый у висков, усугубленный тёмными ресницами. Бледный рот с бесцветными губами завораживал классической строгостью, а на впалых щеках фарфоровая белизна переходила в голубоватый оттенок лиц мадонн Карло Дольчи, то ли неземной, то ли потусторонний. Чарльз не мог оторвать взгляда от покойника, забыв обо всём.
      Он не мог сказать, сколько простоял так - неподвижно, зачарованный мёртвым ликом, но вдруг ощутил на плече тяжесть чьей-то руки и обернулся. Рядом стоял Роберт Корнтуэйт: тяжёлое удлинённое лицо с большим носом, но, по контрасту, мягкие губы и очень умные глаза.
      –Мистер Донован, рад, что вы приехали, - Корнтуэйт окинул Чарльза внимательным взглядом.
      Донован растерянно кивнул в ответ, безумно сожалея, что придётся уйти: лицо мертвеца заворожило его и не отпускало. Как ни странно, Корнтуэйт словно понял его. Он тихо спросил:
      –Вы были знакомы с мистером Мартином Бреннаном?
      Чарльз смутился: мучительно хотелось остаться в храме, но ложь всегда претила ему.
      Он покачал головой.
      –Я… нет. Я никого в Шеффилде не знаю. Мистер Бреннан, вы сказали? Я не знал его, просто… - он опустил глаза, - это же рафаэлевский лик ангела, - прошептал он и столь же тихо спросил, - отчего он умер?
      Епископ, видимо, подлинно был умён. Он неспешно взял художника под руку, подвёл к боковому алтарю, потом они поднялись на место органиста, откуда открывался совсем иной вид на мертвеца, теперь фарфор лица отливал цинковыми белилами с толикой киновари и сиены, точнее, цветом алавастровых кипрских сосудов. Чарльз снова почувствовал, что не может оторвать от него глаз, пытаясь превратить шероховатую доску памяти в гравюру меццо-тинто, выскабливая и выглаживая фон, достигая постепенных переходов от тени к свету. Не упустить, запомнить глубину и бархатистость тона, богатство светотеневых оттенков этого небесного лика – ни о чём другом Донован сейчас думать не мог.
      Между тем епископ, убедившись, что их никто не слышит, тихо ответил на вопрос живописца.
      –Мистер Бреннан умер оттого, что перестал жить.
      Как ни зачарован был Донован лицом в гробу, тон Корнтуэйта насторожил его: в ледяном спокойствии епископа проступило что-то сумрачное и гневное, словно он догадывался о чём-то весьма дурном, но по непонятной причине не хотел оглашать этого. Сами же слова, несмотря на их явную бессмысленность, вовсе не выглядели издёвкой, нет, в них тоже обозначилась какая-то скрытая тёмная логика. Чарльз отвёл глаза от гроба и внимательно посмотрел в лицо Роберту Корнтуэйту. В глазах епископа чернела ночь.
      –Вы хотите сказать, что он…самоубийца? – прошептал Донован.
      Епископ пожал плечами. Его голос снова изменился, напомнив теперь менторский тон судейского крючка.
      –Он был найден мёртвым в загородном доме Бреннанов на Дальнем выгоне. Но на шее не было петли, в теле - пулевого отверстия. Шеффилд славится своими ножами, но ничье лезвие его не оцарапало. Ничто не говорило и об отравлении ядом или газом, хотя именно это вначале заподозрили. Близкие противились вскрытию, но полиция в таких случаях умеет быть настойчивой. Но в итоге полицейский врач сказал именно то, что я вам уже сообщил: он умер оттого, что перестал жить. Он обронил, что, возможно, покойник принял чуть больше снотворного, чем нужно... Но и это спорно. Просто остановилось сердце.
      Донован смерил епископа внимательным взглядом, потом снова посмотрел на мертвеца во гробе. Над ним склонилась рыдающая женщина, лица которой Чарльз не видел из-за густой вуали. Ее пытался успокоить седоватый джентльмен с благородными чертами, но она оттолкнула его руку с платком и снова зарыдала.
      Гроб закрыли. Началась панихида. Донован со сжимающимся сердцем слушал интроит «Requiem aeternam», потом задумался, и звуки словно затихли в нём, уступив место томительным и горьким мыслям. Магия мёртвого лица уже отпустила, чары развеялись, теперь живописец даже изумлялся той власти, что обрёл над ним лик покойника. Донован не склонен был корить себя за это: художник – раб красоты, однако он впервые ощутил это рабство как заворожённость, очарованность и подчинённость, раньше это было лишь любованием и услаждением.
      Сквозь эти мысли до него донеслась секвенция «Dies irae», и Чарльз с особой горечью прочувствовал распад и тлен той красоты, что овладела им. Откуда-то долетели нежные голоса: «In paradisum deducant te Angeli, in tuo adventu suscipiant te martyres, et perducant te in civitatem sanctam Jerusalem»1, и под древний антифон гроб вынесли из храма.
      – Ему предстоит покоиться в семейной усыпальнице на кладбище Нортон, - голос епископа раздался рядом и снова вывел Донована из задумчивости. - Сойдёмте вниз.
     
      Глава 2. Епископ-искуситель.
     
      Глупо избегать искушений,
      против которых всё равно не можешь устоять.
      Оскар Уайльд.
     
      Теперь Донован почему-то испугался. Ему показалось, что он вёл себя совершенно непростительно: вместо того, чтобы выказать интерес к поручению епископа, сразу заговорить о витражах, показать свои наработки и офорты, он, как глупец, вытаращился на чужой гроб! Он словно забыл, насколько важно для него получить этот заказ! Донован ругал себя последними словами.
      Однако епископ, казалось, не заметил его оплошности. Корнтуэйт спокойно отвёл его в правый неф, рассказал о планах ремонта, замене витражей, посмотрел его рисунки. В папке лежали ещё несколько чистых листов, и епископ неожиданно спросил, есть ли у него с собой сангина или итальянский карандаш? Да, они всегда были в кармане сюртука. Чарльз торопливо достал пачку сангины. Он ждал, что ему укажут на необходимость изменений в офортах и приготовился выслушать замечания. Но Корнтуэйт ткнул пальцем в чистый лист бумаги и приказал:
      –Нарисуйте покойника.
      Чарльз вздрогнул. Он не ожидал этих слов, был изумлен, но при этом испытал странное волнение, то блаженное томление творца, когда мелок сангины становится продолжением руки, а рука Святым Духом движется по бумаге. Он и сам, покинув храм, писал бы этот лик, пытался бы отразить его в сангине, сепии, бистре, итальянском карандаше, угле и, конечно же, масле. Донован даже мысленно примерял уже оттенки смешения цинковых белил с кроном, массикотом и кадмиевой желтью, с реальгаром и кельнской умброй. Он видел тот алавастровый оттенок бледной кожи, но пока не знал, как передать затемнения впадин на щеках – добавлением ли vert-de-gris, серо-зеленого оттенка, или vert-de-pеche, зелени персика?
      …Сангина оставляла на листе мягкие мазки тёплого рыже-коричневого цвета, и мёртвое лицо оживало в них, согревалось. Потом Донован напрягся и остановил скользящую по бумаге руку.
      –Какого цвета были его глаза? – этот вопрос был продиктован каким-то непонятным самому живописцу любопытством: ведь в сангине цвет неотразим.
      –Тёмный смарагд, вер-гинье, - ответил епископ. Донован не удивился: Корнтуэйт ещё в Лондоне сказал ему, что когда-то учился живописи. – Но рисуйте именно мёртвого, как вы его увидели.
      Через пять минут работа была закончена. Чарльз отстранился от листа. Да, память не подвела, пропорции схвачены безупречно, так же совершенен абрис лица и тонких скул, но теперь мертвый казался спящим. Корнтуэйт тоже смотрел на лист, нахмурясь и выпятив нижнюю губу, отчего его лицо обрело гневное и несколько брезгливое выражение. Однако слова епископа контрастировали с его недовольным видом.
      –Пред тем, как послать вам приглашение, мистер Донован, я навёл о вас справки в Академии. Люди, с чьем мнением стоит считаться, сказали, что вы талантливы, нечестолюбивы и честны. Теперь я понял, что меня не обманули. Я обещал вам двести фунтов за замену витражей. Я заплачу вам всю сумму авансом, сейчас. Вы будете заниматься этой работой, но у меня будет к вам и иная, особая просьба. В конце недели я пойду в дом Бреннанов на соболезнование. У моего отца было тринадцать детей, у его брата – десять, у сестры – одиннадцать. У меня столько племянников и племянниц, что я никогда не могу их запомнить и даже просто сосчитать. Я представлю вас как своего племянника и тем открою вам вход в этот дом. Я не прошу вас выяснить, что случилось с мистером Бреннаном, вы не полицейский. Просто смотрите, наблюдайте, пытайтесь понять. У вас хороший глаз. О своих подозрениях не скажу – они собьют вас с толку.
      Художник изумился.
      –Но ведь в доме будет траур…
      –Да, но они принимают, а я был близким другом и учителем мистера Ральфа Бреннана, главы семейства.- В глазах епископа снова замерцали антрацитовые искры.- Вы остановились в гостинице?
      Ошеломленный Донован кивнул.
      –Да, в гостинице миссис Харрисон на Грин-лейн.
      –Сегодня же вы переберётесь в дом при храме, там есть две комнаты в башне, кстати, в них удобно работать: окна выходят на восток и на запад. Жить будете бесплатно, - не могу же брать деньги с племянника, - иронично проворчал епископ.
      Чарльз растерянно молчал. Мысль о том, что сегодня у него в руках будут двести фунтов, изумила его, но это изумление меркло по сравнению с предложением епископа. Он ещё в храме понял: Корнтуэйт подозревает, что в смерти Мартина Бреннана далеко не всё чисто. Но почему, если у Корнтуэйта есть подозрения, он не поделится ими с полицией? И если полиция ничего не нашла, что сможет он?
      Однако возражать епископу Донован не хотел, ибо его душа пришла в смятение. Он хотел войти в этот дом. Чарльз почти угадал и то, почему Роберт Корнтуэйт решил дать это странное поручение именно ему: наблюдательный епископ, безусловно, заметил очарованность Донована мёртвым ликом и решил, что тот не откажется. И умный искуситель не ошибся: хорошо зная, что такое искушение, этот соблазн Чарльз отторгнуть не мог и не хотел.
      Было и ещё одно соображение, куда менее значимое, но и оно повлияло на Донована. Он был совсем одинок в этом городе, и возможность завести хоть какие-то связи и новые знакомства среди своего круга, иметь возможность перекинуться с кем-то словом, хоть изредка прийти куда-то с визитом – тоже была важна.
      Роберт Корнтуэйт оказался человеком дела: через час деньги были выплачены, комнаты предоставлены в полное распоряжение Донована, выбраны наброски для двух витражей. Чарльзу понравились его новые комнаты – уютные, чисто убранные и имевшие отдельный вход со двора. Он мог возвращаться в любое время, никого в доме не беспокоя. Мастерская же при церкви была неплохо оснащена запасами цветного стекла и олова, на стенах аккуратно крепились инструменты: стеклорезы с латунными рукоятками, щипцы для разлома стекла и ножницы по металлу, на полках золотилась фолия, медная патина, блестели маленькие гвозди. Чарльзу осталось только помянуть добрым словом своего предшественника.
      Донован снова встретился со своим попутчиком мистером Бродбентом, который хоть и весьма удивился, снова увидев художника, но узнав, что тот хочет хранить в его банке пару сотен фунтов, посмотрел на него совсем другими глазами, не стал читать ему проповеди и учить жить, но любезно заверил нового клиента в надежности своего банка.
      Чарльз не смог устоять и ещё перед одним искушением: вечером того же дня он заказал себе у лучшего портного города с Сент-Джеймс-стрит новый сюртук и фрак, купил шляпу, дюжину рубашек, две пары ботинок и часы, которых так не доставало. Это было транжирством, но Донован оправдывал своё мотовство тем, что слишком обносился за последний год, к тому же, если уж ему предстояло выйти в свет, то вовсе не хотелось выглядеть «бедным родственником» епископа.
      В писчебумажном магазине Брука на Грин-лейн Донован купил большую пачку бумаги. Закусив в небольшой харчевне на Тудор-стрит, он, расположившись в новом жилище, торопливо разложил по полкам шкафа покупки и вещи, и весь вечер снова рисовал чарующий мёртвый лик, удивляясь тому, что лицо всякий раз, сохраняя безупречное сходство с оригиналом, выходило по-новому, точно открывая ему нрав умершего. Стоило чуть усугубить тени у висков – лицо обретало задумчивость, если Чарльз смягчал очертания лица, затушевывая в технике sfumato резкие зигзаги теней, – лицо застывало, становилось сонно-умиротворенным, а изображение в технике chiaroscuro, в резком противопоставлении света и тени, как на файюмских портретах, сообщало мёртвому лику что-то порочное.
      Утро и весь следующий день Чарльз провёл в мастерской, занимаясь витражами. В ушах его в такие часы обычно звучала музыка: сам он помнил, как в детстве звуки органа в храме соединялись с колебаниями воздуха и светом, струящимся сквозь цветные стекла витражей, в великую симфонию духа Жаль, старинная витражная технология утрачена. Но сам он не подражал средневековым подлинникам, а использовал новые приемы росписи, игнорировавшей деление окна перемычками переплета и отказавшейся от свинцовых швов. Сейчас он работал по уже готовым эскизам, но то и дело ловил себя на странном волнении: не на приподнятом ликовании мастера при удачном воплощении замысла на холсте, и не на вдохновенном порыве, ибо витражная работа его не требовала. Нет, он волновался в нетерпеливом ожидании визита к Бреннанам, понял он.
      Но почему? Что может ждать его в доме покойного? Почему он беспокоится?
      В мастерскую заглянул Джон Райт, пожилой причетник храма, и с интересом начал наблюдать за работой приглашенного епископом художника. Корнтуэйт познакомил их ещё накануне. Старик походил на отца Дюрера, запечатленного им на портрете: твёрдый взгляд из-под красноватых век, жесткий разрез безгубого рта, краснота на кончике толстого носа. В глазах старика производство витражей было почти таинством, но этот Донован гордецом вроде не был: охотно объяснял непонятное, рассказал о формуле, по которой рассчитывается суммарный вес витража, растолковал, что определить истинную окраску цветного стекла можно только при полуденном освещении.
      Неожиданно художник оторвался от работы и спросил старика:
      –А вы ведь местный, Джон?
      Старик кивнул. Он родился в Шеффилде, работал на угольной шахте Нанэри, а теперь ушёл на покой, пояснил он.
      –А вы знали покойного мистера Бреннана? Когда я приехал, его как раз отпевали.
      Лицо Райта не изменило своего безмятежного выражения. Было ясно, что безвременная смерть молодого джентльмена для него - скорее повод для разговора, чем для скорби.
      –Ну, сказать, чтоб знал – нет того. Он – джентльмен, а я кто?
      –А семья его известна в городе?
      –Бреннаны? Да, семейство почтенное, – в голосе причетника, размеренном и неторопливом, не было и следа волнения. Донован узнал, что Бреннаны щедро жертвуют на храм, а миссис Бреннан входит в совет попечителей госпиталя Шрусбери, того, что построен на средства его сиятельства Гилберта Хэдфилда ещё в 1627 году. - Миссис Бреннан в родстве с Хэдфилдами, - пояснил Райт.
      Донован продолжал работать, одновременно обдумывая сказанное, а Райт спокойно продолжил:
      –Уважаемые люди, а если вы что слыхали стороной о мистере Патрике, мол, место ему в Мидлвуде, думаю, вздор это все, обычные сплетни.
      Чарльз не понял сказанного и недоуменно спросил, о каком Мидлвуде идёт речь? Что это?
      Старик нахмурился, но брови его тут же и разошлись. Он махнул рукой и кивнул.
      –Я и забыл. Вы ж не из этих мест… епископ Корнтуэйт сказал, из самого Лондона. Мидлвуд – это лечебница в пригороде между Мидлвудом и парком Уодсли, к северу-западу от города. Для душевнобольных.
      Донован чувствовал, что старик ждёт вопроса, но понимал, что спрашивать о чём-либо рискованно. Его молчание пришлось Райту по душе: он подумал, что художник – человек приличный, не суёт нос, куда не нужно. Истинный джентльмен, стало быть. Донован тем временем, чтобы скрыть замешательство, начал дублировать эскиз будущего витража в натуральную величину на картоне. Теперь, объяснил он старику, нужно нанести на матрицу линии эскиза и начать нарезку стекла на отдельные фрагменты.
      –Мистер Донован? – негромкий женский голос раздался из-за полуоткрытой двери, и в мастерскую, к изумлению Донована, заглянула женщина с портрета Франса Халса: со сложенными на обширном животе руками, с округлым приятным лицом, дополненным, правда, лишним подбородком. Райт, вспомнив о вечерней службе, поспешил уйти. –Я - Мэри Голди, кухарка, - представилась женщина, - его преосвященство распорядился, чтобы вам обед в четыре подавали, так я спросить, вам сюда приносить или в комнаты ваши?
      Щедрость епископа Корнтуэйта начала даже настораживать Донована. Он рассчитывал на небольшой аванс, но то, что получит оплату вперед, бесплатную квартиру, да ещё и стол, - превосходило все его ожидания. Он действительно почувствовал голод и решил, что на сегодня достаточно, и миссис Голди принесла ему обед в комнаты.
      Не менее приятным сюрпризом была и стряпня кухарки, всё было отменно приготовлено, а кое-что порадовало Донована и того больше: миссис Голди не умела молчать, и стоило задать ей вопрос, начинала говорить без умолку. За четверть часа Донован узнал больше, чем за полдня, проведённых с Райтом.
      –Бреннаны? О, конечно, такое горе, такое горе… Мистер Мартин. В такие годы, так безвременно…
      Донован узнал, что семейство Бреннанов сегодня возглавляет миссис Бреннан, урожденная Эмили Хэдфилд. В её доме после смерти мужа, мистера Ральфа Бреннана, живет его младший брат, Джозеф, который, умри мистер Ральф бездетным, унаследовал бы состояние Бреннанов. Но у мистера Ральфа потомство имелось. Это были братья Райан, Патрик, Мартин и Уильям да их сестра Элизабет. Теперь вот, трое остались. Мистер Уильям погиб, такое горе, подумать только, так теперь и мистер Мартин! Боже мой!
      В доме, как выяснил Донован, жили и другие родственники, кузины и кузены Бреннанов. Это были три дочери Кэтрин и Летиция Ревелл и Томас - сын младшей сестры покойного мистера Ральфа и мистера Джозефа миссис Лавинии Ревелл. Они как бы бедные родственники. Но и это не всё. В доме сегодня гостили мисс Энн Хэдфилд и ее брат Эдвард – они – богачи, племянники миссис Эмили. Но смерть, она, как собака приблудная: где её раз накормили, туда и возвращается. Мыслимое ли дело - три смерти за год - и всё в одном доме?
      С кухаркой Донован мог позволить себе быть более разговорчивым.
      –А кто ещё, кроме мистера Мартина, умер-то? Вы сказали, трое остались?
      –Мистер Ральф Бреннан, хозяин, умер в прошлом году, за ним сын его младший - Уильям, он с собой покончил, а теперь вот...
      –Покончил с собой? – ужаснулся Чарльз.
      Кухарка вздохнула и развела руками, давая понять, что подобные богопротивные ужасы, увы, встречаются и в Шеффилде. Донован тоже решил уйти от болезненной темы.
      –А братья и сестра Бреннан все тоже очень красивы?
      Этот невинный вопрос неожиданно прервал поток красноречия миссис Голди.
      –Красивы? – она остановилась, словно лодка, севшая на мель, - ну…конечно, моя приятельница, миссис Чепмен, наша портниха, говорит, что на платья молодая леди тратит по двести фунтов в год. Красивая она, конечно. Да и мистер Патрик – он тоже прекрасно одевается. А вот мистеру Райану и выряжаться нечего. Такой джентльмен и голый - джентльменом останется.
      Чарльз снова подивился. Он не уразумел, была ли в голосе кухарки насмешка, или миссис Голди подлинно считает, что красивой девицу делает платье? Донован был художником. Для него лицо человека и его манеры подлинно отражали суть: разрез глаз и морщины на лбу могли рассказать ему куда больше, нежели обычному человеку. Миссис Голди глупой не была. Это Чарльз понял сразу. Болтала же она, в основном, от долгого молчания у плиты. А раз так, она могла не понять его только намеренно.
      Что же представляют собой братья и сестра Бреннан? Почему столь странно отозвалась кухарка об их внешности? Почему Джон Райт обмолвился про безумие одного из братьев, назвав, правда, эти слухи - сплетнями? Почему покончил с собой Уильям Бреннан? Вспомнив отпевание и похороны, Донован осознал, что кроме головы покойного на шелковых гробовых покровах – он не видел ничего. На церемонии были несколько десятков людей, две женщины в одинаковых шанжановых платьях прошли мимо к скамьям в первых рядах, у гроба рыдала женщина под вуалью, её утешал красивый пожилой человек. Больше Чарльз, увы, ничего не заметил.
      Но Донована удивляло другое. Он не был любопытен: сплетни наводили на него тоску, злоречие утомляло, он забывал рассказы досужих кумушек, если где слышал их, раньше, чем отворачивался. Да что там! Его память была его силой и его бедой: причудливая, живая, непостоянная, она сохраняла, как дагерротип, воспоминания далекого и совсем ненужного былого, впечатывала в себя пейзажи и портреты, но обнаруживала роковые провалы в настоящем, просто не подчиняясь ему. Он никогда не помнил, что ел вчера, не мог вспомнить прочитанное в газетах, забывал имена встречных людей. Для него мукой была встреча с когда-то знакомыми по школе и академии – он смущался, не решаясь попросить напомнить ему имя говорившего с ним. Впрочем, жил он анахоретом, и такие встречи бывали нечасты. Но почему сейчас он не мог забыть бледного лица и чёрных, как вороново крыло, волос неизвестного покойника на лилейных гробовых покровах? Почему жадно ловил каждое слово кухарки о людях, совершенно ему не знакомых? Почему второй день волновался, думая о предстоящем визите к Бреннанам?
      Что ему в них?
     
      Глава 3. Чума на постоялом дворе.
     
      Дьявол есть обобщённый образ
      всей мыслимой мерзости в каждом из нас.
      Л.К. Вовенарг.
     
      Чарльзу пришлось переплатить двенадцать шиллингов за фрак и десять – за сюртучную пару. Торговаться он никогда не умел, а портной брал едва ли не по лондонским расценкам. Но увидев своё отражение в зеркале, Чарльз перестал сожалеть о потраченных деньгах, а едва появился в новом костюме на улице, как сразу поймал заинтересованные взгляды двух девиц с кружевными зонтиками на Гарден-стрит, нищий же на углу назвал его «сэр». И так ли уж неправа миссис Голди, полагая, что платье делает красивым, подумал Чарльз с улыбкой.
      Сюртук сидел превосходно.
      Вечером в четверг, накануне того дня, когда им предстояло нанести визит Бреннанам, в мастерскую неожиданно зашёл сам епископ Корнтуэйт. Чарльз оторвался от витражей и заметил, что его преосвященство выглядит усталым: глаза его запали, а губы почти неразличимы на бледном лице.
      Он сел в кресло у окна и тихо проронил:
      –Мне придётся вернуться в Ноттингем раньше, чем я предполагал, мистер Донован. И потому я вынужден рассказать сейчас то, что я хотел поведать вам после вашего знакомства с Бреннанами.
      Епископ умолк, разглядывая квадрат готового витража, но явно ничего не видел. Донован отложил ножницы и фольгу и приготовился внимательно слушать Корнтуэйта. Сердце его почему-то громко колотилось в груди.
      Епископ начал размеренно и спокойно, точно читал проповедь с амвона.
      –Я увидел Ральфа Бреннана в Итоне, где тогда преподавал богословие, а вскоре стороной услышал, что его семья на грани разорения. Я знал и учил ещё его отца, учил и его: волевой, энергичный, умный, он нравился мне. По окончании Итона он неожиданно женился, и все, кто слышал об этом браке, либо бледнели, либо начинали смеяться. В двадцать два года он взял в жены Эмили Хэдфилд, тридцатитрехлетнюю старую деву, правда, со стотысячным приданым.
      Донован, который молча слушал, быстро поднял глаза на Корнтуэйнта.
      –Ах, да, - спохватился епископ, - я же не сказал, как выглядел Ральф. - Корнтуэйт усмехнулся. - Впрочем, вы видели его сына. Ральф был самым красивым человеком из всех, кого я знал. - Епископ ограничился этими скупыми словами, потом продолжил, - наверное, надо сказать и о его супруге. Эмили в пансионе дразнили Медузой Горгоной. Несправедливо, кстати, её взгляд вовсе не обращал в камень, просто, взглянув на мисс Хэдфилд один раз, у вас не возникало желания посмотреть на неё снова. Некоторые, бестактные и жестокие, демонстративно отворачивались. Но, думаю, вы понимаете, почему светские сплетники предрекали этому союзу несчастное будущее.
      Епископ вздохнул.
      –Не мне судить, счастлив ли был их брак, но Ральф отнюдь не предавался удовольствиям на стороне: он отстроил поместье, увлёкся хозяйством и вложениями капитала, и так распорядился деньгами жены, что за два десятилетия утроил полученные средства. Что до Эмили Бреннан... Я несколько раз гостил у него и не помню времени, когда она не была в положении. Она родила ему семерых детей, но двое умерли в младенчестве. Выжившие дети... – епископ почесал переносицу, - я крестил троих. Старший, Райан, наследник Ральфа, унаследовал его красоту и деловую хватку. Это умный и энергичный человек. Патрик, он мой крестник, похож на мать. У него сложный характер. Мартин так же красив, как Райан, но куда менее практичен. Уильям... Он поздний ребенок, в нём черты обоих родителей...- епископ на мгновение умолк, но сглотнув комок в горле, продолжил, - сестра Бесс, Элизабет, увы, копия матери в молодости.
      Корнтуэйт встал и прошёлся по мастерской.
      Донован отметил, что епископ говорит покойниках, как о живых, - в настоящем времени.
      –Дальше... лакуна. Я уехал в Италию и пробыл в Риме девять лет. Я переписывался с Ральфом, был в курсе его семейных дел, но... на таком расстоянии слишком многое ускользало. Когда я вернулся сюда в конце прошлого года, то застал полный дом молодежи. Незадолго до смерти Ральф пригласил к себе племянников жены - Эдварда и Энн Хэдфилд, им предстояло унаследовать солидный кусок наследства графов Хэдфилдов. Как я понял из последней беседы с Ральфом, он имел в виду союз кого-то из своих детей с Хэдфилдами, а сугубо предпочел бы, чтобы Райан женился на мисс Энн, а Элизабет вышла бы за Эдварда.
      В это же время сестра Ральфа Лавиния Ревелл попросила для своих детей разрешения погостить в его имении, и туда приехали племянник Ральфа Томас и его сестры – Шарлотт, Кэтрин и Летиция, Ральф просто не мог отказать сестре.
      Епископ умолк.
      Донован поднял на него глаза, и Корнтуэйт, сделав над собой усилие, заговорил снова:
      –Ральф умер в конце прошлого года, в начале года нынешнего покончил с собой Уильям, а неделю назад умер Мартин. Ральфу было пятьдесят три, Уильяму – двадцать два, Мартину - двадцать пять, Патрику сейчас двадцать восемь, старшему, Райану, – тридцать.
      –Простите, сэр, смерть мистера Ральфа Бреннана вопросов не вызывала?
      –Нет, он страдал болезнью желудка и к тому же последние годы жаловался на сердце. Врач ручается, что смерть его произошла от естественных причин. Что до Мартина…
      Чарльз молчал. Он понимал, что сейчас услышит самое важное.
      –Я говорил с врачом. Это старый доктор, Тимоти Мэддокс, он лечил всех членов семьи два десятилетия. Он сказал, что, хотя у Мартина было слабое сердце, он ничего не понимает. Я спросил напрямик, может ли его смерть быть убийством? Мэддокс ответил - да, но заметил, что совершено тогда всё с потрясающим мастерством. А самоубийством? - спросил я. Он и этого не отрицает. По сути, невозможна только естественная смерть, - у него не было порока сердца.
      –В семье... майорат? - тихо осведомился Донован.
      –Да, всё унаследовал старший сын Райан Бреннан, он должен позаботиться о младших братьях и сестре. То есть, теперь о брате Патрике и сестре Элизабет, - поправился он и педантично дополнил, - кроме того, Ральф в завещании отделил сорок тысяч фунтов: проценты с этой суммы пожизненно предназначены его жене Эмили, а после её смерти капитал вернётся к Райану.
      –Вы видите в этом недоверие сыну? Райан, что, враждует с матерью?
      Епископ покачал головой.
      –Нет-нет, Ральф видел в этом знак его любви к жене. И только. Райан – любимец матери. Эмили просто боготворит его, души в нём не чает. Я заметил, что смерть Уильяма не очень расстроила ее, смерть же Мартина – ранила, и весьма. Но по-настоящему для неё значим только ее старший сын Райан, - епископ улыбнулся, - он – её свет и солнце.
      Чарльз закусил губу и задумался. При майорате единственной жертвой преступного замысла стал бы именно старший сын, наследник, младших братьев могло бы толкнуть на преступление желание унаследовать деньги семьи. Однако погибли - если имело место преступление - младшие братья.
      –Значит, сами вы считаете, что дело не в деньгах? - Художник внимательно посмотрел на епископа.
      –Я… - Корнтуэйт устало потёр лицо ладонями, глаза его потемнели, - я вдруг понял, что зная Бреннанов тридцать пять лет, на самом деле – ничего о них не знаю. Темна, темна, как бездна, душа человеческая. Но деньги? Всё же – нет. Бреннаны не скопидомы, денежных скандалов, насколько я знаю, в семье нет.
      –Но почему покончил с собой младший сын, Уильям?
      Корнтуэйт тяжело вздохнул.
      –Не знаю. Его записка ничего не объясняла.
      Донован задумчиво смотрел на епископа. Он понимал, что тот не лжёт, но явно чего-то недоговаривает. Корнтуэйт же нехотя пояснил.
      –Самоубийство Уильяма было трагедией, но сам факт выстрела сомнения не вызывал. В записке было всего полторы строки, он просил никого не винить и оставил ещё несколько странных слов о каком-то постоялом дворе и чуме…
      –О постоялом дворе? Что за нелепость? – изумился Донован. – Чума? А вы помните текст?
      Корнтуэйт покачал головой и неожиданно лениво наклонился на левый бок, после чего начал шарить в правом кармане монашеской рясы и вскоре извлёк оттуда небольшую записную книжку.
      –В мои годы глупо надеяться на память, - рассудительно промолвил епископ, перелистывая, страницы. Он быстро нашёл искомое. - Вот оно. «Я это делаю сам. Ошибся постоялым двором, здесь слишком чумно...» Написано было на листке, вырванном из его блокнота. Почерк тоже был его.
      Чарльз несколько минут сидел в задумчивости, потом спросил:
      –Уильям был образован? Он хорошо знал поэзию?
      –Поэзию? - удивился Корнтуэйт. - Не знаю, но все они получили хорошее образование. Почему вы спросили?
      –Мне показалось, что это, - Донован смутился, - поэтические аллюзии. «Why should my heart think that a several plot which my heart knows the wide world's common place?» – «Как сердцу постоялый двор казаться мог счастливым домом?» Это сто тридцать седьмой сонет Шекспира. И там же в конце - «Правдивый свет мне заменила тьма, и ложь меня объяла, как чума» Если я понял правильно, речь идёт об измене женщины, точнее, о разочаровании и обмане. «Любовь слепа и нас лишает глаз. Не вижу я того, что вижу ясно...»
      –Бог мой, я же это помню, учил когда-то, - пробормотал епископ, и, чуть запрокинув голову, процитировал по памяти, -
      Thou blind fool, Love, what dost thou to mine eyes,
      That they behold, and see not what they see?
      They know what beauty is, see where it lies,
      Yet what the best is take the worst to be...2
      Так вы полагаете, что он...- епископ резко поднялся. - Что ж, я не ошибся в вас. Вы многое способны увидеть.
      Донован поколебался, но всё же спросил:
      –Ваше преосвященство, я не понимаю другого. Вы представите меня, как своего племянника, но приходить в дом во время траура без вас я не смогу.
      Епископ спохватился и махнул рукой на сомнения живописца.
      –Я забыл вам сказать. Миссис Бреннан хочет разместить в галерее портреты всех членов семьи. Вас попросят написать всех Бреннанов и портрет покойного мистера Ральфа - по фотографиям и ранним портретам. Миссис Эмили давно хотела его заказать - но не успела. Я сказал ей, что это можете сделать вы и уже рекомендовал вас ей. В этой работе нет ничего, нарушающего траур. Соглашайтесь, это позволит лучше узнать их. И, естественно, вам заплатят – Бреннаны, повторяю, вовсе не скупы.
      Донован задумался. Да, модели обычно разговорчивы: людям скучно сидеть без движения. Глупо думать, конечно, что ему доверят сердечные тайны, но возможностей для наблюдения будет с избытком.
      Чарльз кивнул, однако успокоился не до конца. Что-то подспудно угнетало его – и наконец проступило.
      –Скажите, ваше преосвященство, есть ли что-то, чего вы мне не сказали? - Чарльз посмотрел на Корнтуэйта прямо, не отводя глаз. Донован понимал, что епископ умолчал о многом - понимал, помня то гневное выражение, что появилось у него на лице, когда они стояли на хорах в храме.
      Корнтуэйт вздохнул.
      –Да, но не просите сказать вам об этом. Печать молчания. - Донован закусил губу, поняв, что кто-то из семьи исповедался Корнтуэйту. Епископ же медленно проговорил, обдумывая каждое слово, - но мне не было ничего сообщено об убийствах. Просто сказанное породило некие подозрения. Догадки. Я сделал вывод, что в доме моего друга далеко не всё благополучно. Не просите сказать больше, - с неожиданной мольбой обратился Корнтуэйт к Доновану, - я и так наговорил лишнего. Мне, по сути, рассказали о случайно увиденном, но, может быть, неверно понятом или криво истолкованном. При этом... - лицо его исказилось, - мне могли и налгать.
      –На исповеди?
      Епископ усмехнулся, пожал плечами и пояснил:
      –Так ведь самая частая ложь – недоговоренность. Ложь не всегда откровенна и честна в искажении факта, чаще она - просто умолчание людей, скрывающих пугающие подробности. Умолчание – подлость.
      –Но разве в умолчании совсем нет милосердия? - смутился Чарльз. - Ведь осознание правды вынуждает зачастую принимать роковые решения. Не каждый человек готов к грузу правды, поэтому...
      –Поэтому многие и не копаются в поисках истины, а подсознательно её боятся, - жестко усмехнулся Корнтуэйт, - но иногда, вы правы, мы молчим не из лживости, а лишь понимая, что бремя правды может оказаться собеседнику не по плечу. Но есть и иное. Многие предпочитают воспользоваться умолчанием потому, что его не уличат во лжи и не смогут «схватить за руку», да и лжеца гораздо меньше мучает вина за содеянное. Он может оправдаться перед собой, что сам ничего не знал, был в неведении. Или забыл всё, разумеется, по недоразумению.
      –Так вы полагаете, что от вас что-то скрыли?
      –Я скорее понял, что именно от меня хотят скрыть, - устало проговорил епископ, - и... испугался. Но я стар и опытен. А опытная старость хоть и умней молодой неискушенности, но ошибаться может тоже, мистер Донован, и притом – сокрушительно.
      Донован понял, что дальше говорить об этом неразумно, и сменил тему.
      – Вы сказали, что у покойного Уильяма были черты отца и матери. И Патрик... вы назвали его характер сложным. Почему?
      Корнтуэйт откинулся в кресле и посмотрел в потолок.
      –Патрик... – он тяжело вздохнул, - я никогда не понимал его. Он не всегда держит себя в руках, бывают дурные приступы гнева, почти ярости. Один раз я был тому свидетелем. В местных пабах у него реноме не совсем нормального. Ему нельзя пить. Как назло, он из тех упрямцев, которые склоны доказывать всем, что они умеют то, чего не умеют. Он, однако, вовсе не дурак, но в этой семейке простецов нет, имейте это в виду.
      Теперь смутился Чарльз.
      –Я не понял вас. Вы полагаете, что Бреннаны все лжецы?
      Епископ снова усмехнулся.
      –Не более чем все остальные. Но есть одно обстоятельство, - епископ помедлил, обдумывая то, что собирался сказать, потом продолжил, - дело в том, что всем нам необходимо скрывать душевные переживания. И чем сильнее нахлынувшие чувства, тем сложнее это сделать. Одно дело скрыть беспокойство, и совсем другое - ужас. И часто, желая утаить истинные эмоции, лжецы имитируют другие. Наиболее преуспели в этом профессиональные актеры. Если мы хотим скрыть, что дрожат руки, можно сжать их в кулак или скрестить на груди, главное, не оставлять их на виду. Если мы хотим скрыть испуг, который выдает нас подрагивающими губами, мы можем начать их покусывать. Но сложно сохранить лицо безучастным, а руки неподвижными, когда в душе бушует страсть. Так вот… Бреннаны, когда злятся, всегда улыбаются. И это пугает меня больше, чем всё остальное.
      –А Уильям и Мартин были такими же?
      –Нет. Уильям ничего не умел скрывать. Был честен - в эмоциях. Как и Патрик. Мартин же откровенным быть не умел.
      –А Райан?
      Епископ вздохнул.
      –Я назвал Патрика сложным человеком. Я и Райана не назвал бы простым, я, скорее, никогда не замечал его игры. Стало быть, он или оченьумелый актер или тоже честен, но первое неимоверно усложняет натуру, а второе - упрощает.
      –Но он – старший, вы должны знать его лучше других.
      –Его воспитывали как хозяина имения и старшего в семье. Он вдумчив, умён, практичен и умеет быстро принимать решения.
      –А что представляют собой Ревеллы и Хэдфилды?
      Епископ покачал головой.
      –Я не знаю. Я никогда не гостил в доме во время их визитов. Не знаю даже, были ли эти визиты раньше. Присмотритесь сами. Но у меня ощущение, что с недавних пор в семействе поселился дьявол, и не исключено, что он пришлый.
      Донован видел, что его собеседник утомлён и страдает. Он не стал ни о чём больше спрашивать, хоть получил ответы далеко не на все свои вопросы, да и то, что узнал, только породило новые недоумения.
       


                   
        ;