_
   

    

       Firefox

     

   Меньше

   Больше

   

     
     
      Opera
     
     


     
     
      Chrome
     
     

                              

        

  ;

               02.12.2015

Выложен новый текст:

   Ольга Михайлова
       
На земле живых
Роман
        Мистика

Div1.jpg (6045 bytes)

29.11.15

             Сделал очередной скрипт. С целью более удобного листания страниц в текстах.
                     Выглядит вот так

Div1.jpg (6045 bytes)

 28.11.15

Выложены новые тексты:

   Дмитрий Шатилов
       
Тайна Земли Зиф.
          Глава 1 из романа "Фотуро"
Роман
    Сергей Банцер
         
Ведь любовь бывает только в сказке
       
  Мне грустно, мама... 

Рассказ

Рассказ

 

 

27.11.15


        Сергей Банцер

Размышления о литературе

Выберите удобный размер шрифта

  Меньше  Больше
 

Работавший на протяжении столетий процесс производства и потребления литературного продукта сейчас на наших глазах останавливается. Чтобы понять причину этого, давайте поразмышляем.
       Из каких частей состоит этот процесс? Крупных частей три.
     Первая - творчество авторов. Вторая - это издательства, выполняющие роль модерации и поставки на читательский рынок литературной продукции. Третья, собственно, читатели. Одновременно с потоком, направленным от авторов через издательства к читателям, всегда существовал противоположный поток, денежный - от читателей через издательства к авторам. За счёт этого потока и жили издательства, да и сами авторы, которые в большинстве своём были профессионалами, то есть, зарабатывали на жизнь литературным трудом. Эти два встречных потока были сбалансированы и обеспечивали столетиями существование литературы как таковой.
      Что же в этих двух встречных процессах, которые в качестве носителя информации использовали бумагу, изменили цифровые технологии и интернет?
      Беллетристика (будем рассматривать только эту составляющую) это не что иное, как поставщик виртуальной реальности. Которая, в отличие от обычной реальности, более интересна, и поэтому за погружение в неё читатель согласен платить свои деньги. И вот именно здесь компьютерные технологии вбили первый гвоздь в гроб литературы. Почему это случилось?
     Дело в том, что книги генерируют виртуальную реальность не напрямую, а сложно. Читатель воспринимает всего лишь некий набор символов алфавита, расположенных определённым образом. А далее, чтобы этот набор породил виртуальную реальность, уже требуется работа, напряжение разума и души читателя. Только тогда символы превращаются в его сознании в мир книги.
     Компьютерные технологии сильно упростили этот процесс. Для создания в сознании потребителя виртуального мира требуется гораздо меньше усилий с его стороны в случае, когда генераторами этого мира являются не символы алфавита, как в книгах, а изображения. Картинки, фотографии, анимация, кинофильмы. Эффект усиливается сопровождающим звуковым рядом, а, когда потребитель смог сам с помощью клавиатуры и мыши ощутить себя персонажем этой виртуальной реальности, вот тогда и был вбит первый гвоздь в гроб литературы.
   Средний человек-потребитель каких-либо благ всегда выбирает более простой путь для достижения цели. И в этом его нельзя винить - именно так устроена природа.
   Бумажные издательства, переживающие не лучшие времена, понимают это и поэтому всячески стремятся облегчить читателю задачу генерирования виртуального мира книги своим сознанием и душой. Поэтому они ориентируют авторов на то, чтобы первые же строки текста "цепляли" читателя и "втаскивали" его внутрь. Примерно так, как делала это турецкая проститутка в фильме "Бриллиантовая рука".
   И сверхвостребованные писатели охотно это делают. Например, в романе "Стилист" Марининой в первой же главе фигурируют девять трупов семитской внешности. "По заключению судебных медиков, состояние ануса свидетельствовало о том, что эти юноши вели активную гомосексуальную половую жизнь" - это цитата оттуда.
       Второй гвоздь был вколочен, когда появилась возможность общедоступного и неограниченного копирования книг, содержащихся в компьютерных файлах. Эта возможность сразу практически выключила встречный поток денег, который шёл от читателя через издательства к авторам. К чему это привело, понять несложно, поэтому об этом и не стоит говорить.
      А вот об одной составляющей этого процесса, которая не так очевидна, можно сказать. Но, сначала отвлечёмся.
      Если осенью в парке собрать листья какого-нибудь дерева и дома построить график, где по горизонтальной оси будет отложен размер листа, а по вертикальной количество этих листьев, то у вас получится колоколообразная кривая, которая называется функцией Гаусса. Вершине колокола будет соответствовать средний размер листа, их же будет и больше всего. На хвостах этой кривой находятся маленькие и большие листья.
    Несмотря на то, что кривая Гаусса описывается  сложной математической формулой, эта зависимость характерна для очень многих процессов. Так, если по горизонтальной оси отложить интеллект человека, а по вертикальной количество людей с данным интеллектом, то получится тот же "колокол" Гаусса. Для степени "интеллектуальности" книги и их выпущенного количества будет та же самая кривая.
     Так вот, почему-то, не будем сейчас говорить почему, раньше "колокол" книг и "колокол" читателя были всегда немного сдвинуты. Книжный "колокол" находился всегда чуть правее читательского. То есть, литература всегда "подтягивала" читателя вправо по горизонтальной оси этой функции. В этом состоял один из смыслов литературы.   
    Когда "бумажные" издательства поняли, что их существованию приходит конец (из-за прекращения встречного денежного потока от читателей), то, чтобы выжить, они пустились во все тяжкие. Поэтому издатели так ценят своих ридеров, которые соответствуют максимуму функции Гаусса. Если книга понравилась такому ридеру - её можно печатать. Если нет - качество книги не имеет значения. Как ни странно, но это третий гвоздь в гроб литературы. Потому что при таком подходе останавливается всякое движение, и река превращается в болото.
     Четвёртым гвоздём является лёгкость, с которой любой человек может выставить своё творение для прочтения. Минуя всяческую модерацию, правда, без гонорара. Но его всё равно нет. При этом тексты талантливых авторов, которые продолжают писать в силу внутренней потребности и без гонораров, оказываются погребёнными под тонами графоманского компоста.
      Сейчас я посмотрел - в "Самиздате" на сегодня 1,2 млн. текстов и 97,6 тыс. авторов. Повторяю - один миллион двести тысяч текстов! Вот этот миллион и является вполне надёжным четвёртым гвоздём в гроб литературы.
       Впрочем, четырёх гвоздей достаточно, поэтому спросим: "А есть ли надежда?" Естественно есть. На то она и надежда, что плевать хотела на все эти гвозди. Как-то я захотел посмотреть, насколько перевод Шекли отличается от оригинала. И нашёл бесплатную ссылку с его рассказом на английском с большим трудом. А на русском - сколько хочешь.
      Если предположить, что там, на Западе идут немного впереди нас в этом деле, то вот он - свет в конце тоннеля. Платные ресурсы, где можно скачать текст. Даже при отсутствии антипиратского законодательства это уже хорошо.
     У украинского народа очень меткие поговорки. Одна из них: "дэшэва рыбка - вонюча юшка".
    Со временем с платных магазинов электронных книг постепенно побежит сначала пусть маленький поток денег навстречу электронным издательствам и авторам. Да, читателю придётся заплатить, совсем немного по сравнению с бумажной книгой. Но зато он получит текст, прошедший модерацию. И, в конце концов, мы должны оберегать свой мозг от некачественной информации, так как мы оберегаем желудок от некачественной пищи. Хотя, понятно, что организму поможет клизма или рвота, а мозгу в случае отравления помочь трудно. Ещё труднее - помочь душе. 
     Постепенно читатель поймёт, в чём различие между платными и бесплатными удовольствиями, проникнется смыслом украинской поговорки "дэшэва рыбка - вонюча юшка" и удостоверится, что "шара не летает". И ещё поймёт, что давшееся даром, как правило, не ценится. Если хотите, то это пятый, контрольный гвоздь в гроб литературы.
   Многое, что ещё должны мы понять на крутом вираже литературы. И, если этот вираж станет смертельным, то литература отомрёт, как некий атавизм, вроде пляжных фотографов или программистов, умеющих программировать на Фортране или ассемблере.
      Но для начала хорошо бы понять хоть то, что графоман, уверенный в том, что писать можно научиться, было бы желание, произведёт только такой текст, который оставит пустоты в душе читателя. А радость будет всего лишь от того, что читатель заполучил этот текст даром. Есть люди, которые любят такое - получать что-то даром. И почему-то всё устроено так, что эти люди находятся на вершине колокола Гаусса.
      Но они, как правило, не любят читать.

27.11.15

В продолжение темы:

Матриархат в литературе или Почему мужчина разлюбил читать

 

А дальше я сделаю репост автора, пишущего на форуме Эксмо как Diagen. Вот и думайте...

    Нет-нет, это не зависимость сродни наркоманской.

    Все гораздо проще и страшнее. Мы, когда проходим этап первичной графомании, очень сильно перестраиваем себя. Причем не просто одну лишь там нервную систему, а всего себя - всю ту структуру, которую китайцы называют одним словом тело-личность.

    Мы активизируем те гены, которые природа или Бог вообще, вероятно, не предназначали для активизации. Это было заложено про запас - на то далекое будущее, когда человек станет настолько продвинутым, что сможет разбудить свое демиургическое божественное начало.

    Наверно, подразумевалось, что тот будущий человек станет достаточно разумным, чтобы справиться с этими возможностями.

    Но что-то пошло не так. Эти гены смогли разбудить уже мы.

    Излишне говорить о нашем уровне разумности. Еще меньше - о готовности социума принять и воспринять наши возможности. Просто они ведь, по всей видимости, предназначены для чего-то гораздо большего, чем издавать книжки тиражом в 2-3 тысячи экземпляров.

    Ясно, что в будущем мы завоюем Землю и еще множество миров, а сейчас вынуждены влачить это вот жалкое существование.

    Уровень социума пока слишком низок для нас, демиургов. Поэтому, объективно говоря, в рамках нынешней системы координат мы являемся монстрами - в меру экзотическими, в меру забавными, почти безвредными.

    То есть нашу планету на данном историческом отрезке населяют два вида человеков - разумный и пишущий. Первый ведет понятную рациональную жизнь, а второй - страдает по своим берлогам по своей непонятой и невостребованной божественности, которая окружающими почтенными бюргерами воспринимается как диковатая и в основном отталкивающая монстроидальность.

    Я хочу сказать, что писательство - это не наркотическая зависимость, а глубокая и необратимая перепрошивка всего организма, психики и личности.

    У героинового наркомана в несколько раз увеличен крестцовый нервный центр. Если сломать позвоночник, то человек соскакивает с иглы. Но у писателя ломать нечего. Он весь - гипертрофированный монстр.

    Ну как он может вернуться к нормальной бюргерской жизни? Никак.

    Но есть и хорошая новость. Писательство в таких, как мы, мутантах, поддерживает повышенный уровень жизненности. Если, конечно, это писательство не на износ ради зарабатывания денег - но это сейчас уже мало кому грозит.

    И в этой повышенной витальности легко убедиться.

    Возьмите учебник спортивной медицины и выберите оттуда несколько тестов на проверку физического состояния и состояния нервной системы. Ну там типа сделать двадцать приседаний и замерить пульс до и после и зафиксировать время восстановления. Или замер максимальных пауз дыхания после вдоха или после выдоха. Ну в общем их там довольно много разной степени сложности.

    Так вот, если замерить эти показатели во время письма - я имею в виду, в период целенаправленной и достаточно интенсивной работы над романом - и в период вынужденного безделья (когда-то ж надо и тупо зарабатывать на жизнь), то разница будет весьма ощутимая.

    То есть когда монстр пишет - он довольное, сильное и жизнеспособное существо. А когда социум лишает его этой возможности, то монстр болеет, хиреет и угасает. Если он сильно постарается, то обретет некое поверхностное сходство с нормальным разумным бюргером - но при этом бюргером даже выглядеть будет очень неполноценным. А если он лишится подпитки своей жизненности посредством той уникальной вербальной структурно-образной медитации, которую профаны называют письмом, то его подсаженные на космическую энергию гены найдут, как отомстить.

    И это плохая новость. Социум становится все более враждебен. Возможно, природа на данной стадии эволюции старается избавиться от нас, мутантов. Нас будут удавливать поодиночке. Значит, надо объединяться в корпорацию монстров. Так у нас останется пара шансов на победу.

    Сдается мне, грядет великая битва. За нами - все светлые силы явленной Вселенной. А против нас - все прогрессивное человечество.

 

30.11.2015 13:20 Dangerina

27.11.2015 19:19 Serg_
        Что же будет с литературой?

      Ну свое отношение к словам Диагена я уже выражала ранее - для писателя очень важна здоровая самокритика (которая напрочь отсутствует в процитированной тобой "оде демиургу"), иначе творчество обратится в графоманию, а мы этого даже не заметим, занятые расхваливанием самих себя и своего места в искусстве:))
             Теперь что касается самого текста. Если бы сюда зашел Дмитрий Вишневский, он бы попытался с тобой поспорить. Проблема тут глубже, мне кажется. Раньше такое удовольствие, как писать и читать книги, было доступно единицам высоко образованных людей. Оттого и выходило так, что литература подтягивала за собой умы, а не наоборот. Нынче любая кухарка может если и не управлять государством, то уж точно написать романчик, чем она и занимается. Отсюда берутся эти полтора миллиона, которые никогда и никуда не денутся. Вот ты предлагаешь монетизировать библиотеки. А я вот о чем подумала... на себя прикинула эту "одеждку". А как выбираю книги я?

     Лично я читаю только проверенное - т.е. это либо классика, либо что-то современное, уже зарекомендовавшее себя и выстрелившее с множеством рецензий (т.е. материалом для размышлений о том, читать эту книгу или нет). Платить даже 50 р. для прочтения книги неизвестного автора, прошедшего модерацию редактором литературного портала, я точно не стану. 100%. А кто станет?
       Мне вообще другая мысль в голову приходила - попробовать зарулить через зарубежный рынок. Перевести свои книги на инглиш и тиснуть их за бугор. Насколько это будет эффективно - вопрос. Но лично я уже не верю в великую литературу будущего. Она умерла, как умерла классическая музыка. Да, есть мелкие тусовки, лазящие по консерваториям, но общая масса слушает тыц-тыц. И в литературе то же самое. И в кино. В кино вообще эпоха сериалов настала... Я не вижу для себя выхода из этого замкнутого круга...

 

  30.11.2015 13:53 Serg_

     А Вишневский со всеми же спорит, да? Пусть заходит, поговорим. Жалко тут смайлов в комментах нельзя. Надо будет подумать. Без смайлов же как... И в книги электронные смайлы ставить. И музыку. Я на этом сайте, кстати, музыку везде в свои тексты ставлю. И чтоб было больше тысячи знаков в комменте сегодня вечером переделаю.
            А в классической музыке тоже ж выживают, как могут. Сейчас в топе мировых пианистов юные красотки. Правда, как по мне, играют получше маститых дядек и тёток. Можно на этом сайте посмотреть - Юджа Ванг или Анна Фёдорова.
             А что литературе хана - так очень похоже. В моей публикации говорится о надежде. Не более.

 

30.11.2015 14:03 Serg_


            Кстати, можете посмотреть фотки, Юджа Ванг, на сегодня самая виртуозная пианистка в мире

Юджа Ванг

 

30.11.2015 14:40 Dangerina

     Видимо, да, со всеми. Ну приглашай его, пообщаетесь.
            Да, без смайлов тяжело...
          Ну вот, тебе зато стимул - развивать сайт, какое-нить дневниковое ответвление сделать.
          Под статьями еще, кстати, не отображается количество комментариев (т.е. непонятно, прибыло ли).
           Надежда - да, она есть всегда. Но я как-то уже отвыкла надеяться.

 

01.12.2015 00:30 Serg_

30.11.2015 14:40 Dangerina
        Но я как-то уже отвыкла надеяться.


       Знаешь, я всегда только в шутку стихи писал, может выложу когда-нибудь. Может, это единственный раз серьёзно:
       Когда напрасные страданья
       И сладость жалости к себе
       Уйдут, кивнув нам на прощанье,
       Оставив нам совсем немного -
       Глоток надежды в трудный час
       И упование на Бога,
       Что будет лучше, чем сейчас

 

01.12.2015 13:16 Dangerina
01.12.2015 00:30 Serg_

Когда напрасные страданья
        И сладость жалости к себе
        Уйдут, кивнув нам на прощанье,
        Оставив нам совсем немного -
        Глоток надежды в трудный час
        И упование на Бога,
        Что будет лучше, чем сейчас

      А ты их в романы свои пихай. Я до 25 лет писала стихи постоянно. А потом в один день меня как отрубило, не смогла больше ни строчки написать. Куда их девать? А хз. Решила пихнуть в новый роман - сделала героиню стихоплеткой :)))

 

01.12.2015 16:33 Serg_
        
01.12.2015 13:16 Dangerina

А ты их в романы свои пихай. Я до 25 лет писала стихи постоянно. А потом в один день меня как отрубило, не смогла больше ни строчки написать. Куда их девать? А хз. Решила пихнуть в новый роман - сделала героиню стихоплеткой :)))


             Так я постоянно так делаю. Вот, например, в последнем "Вниз по Ленивой Реке":
       "Когда душевное ненастье
       Придёт однажды в стылом феврале
       Напомнит этот вечер с Настей
       О том, что лето было на земле
            Настя взяла у меня листок и долго смотрела в него, кривя уголок рта. Её повеселевшее за последний час лицо опять стало печальным. Прочитав стихи, Настя аккуратно сложила листок и спрятала его в сумочку.
       – Мне очень понравилось, – сказала она поэту. – Спасибо! Как мы можем вас отблагодарить?
       – Прошу плеснуть, – сказал поэт и опять по белогвардейски боднул головой"
       

       Или дальше:
           "Настя положила мне руки на плечи, как будто собралась со мной танцевать, как тогда, в Гидропарке, и пристально посмотрела на меня. Точно таким взглядом, как Варлей в фильме "Вий". А потом заговорила замогильным голосом:
           Я давно поджидала туриста
           И точила на камне косу
           Ведьма я и живу уж лет триста
           В заколдованном этом лесу"

 

01.12.2015 16:42 Serg_

Правда там я немного стырил. Не обидно, что хоть у самого Шекспира.
       Из Сонета №5:
       И только аромат цветущих роз -
       Летучий пленник, запертый в стекле, -
       Напоминает в стужу и мороз
       О том, что лето было на земле.

 

01.12.2015 17:22 Dangerina

А вообще в твоих рассуждениях есть здравое зерно. Надо прикрывать все эти прозы.ру и самиздаты (и прочие рассадники графомании), оставлять что-то типа НовЛита - с предварительной неоднократной редакторской модерацией, ну и вывешивать, допустим, треть книги бесплатно, остальное - ну рублей 50, например.
       И то хлеб был бы...
       Но это уже из области цензуры... Все будут кричать, что зажимают их свободу слова и творчества...

 

Div1.jpg (6045 bytes)

  А как вам это:

Майк Гелприн

Свеча горела


       Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
       — Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
       Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло сердце, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.
       — Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
       — Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
       «Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
       — Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
       — Я, собственно… — собеседник замялся.
       — Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
       — Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
       — Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
       — Говорите, я запомню.
       В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
       — Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?
       Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.
       Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.
       В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.
       «Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
       Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.
       Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
       — Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
       Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
       — С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
       — Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
       — Нигде? — спросил Максим тихо.
       — Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
       — Да, продолжайте, пожалуйста.
       — В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
       Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
       — Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
       — Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
       — У вас есть дети?
       — Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
       — Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.
       Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
       — Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…
       — Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
       — Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
       Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
       — Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
       — Литература — это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.
       Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
       — Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
       «Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
       Лермонтов «Мцыри».
       Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
       Максим слушал.
       — Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
       — Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.
       День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
       Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
       Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
       Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
       Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
       Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.
       Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
       — Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.
       Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?
       Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
       — А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
       — В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
       — Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
       — Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
       — Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
       — С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
       — Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.
       Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
       «Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».
       Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.
       Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.
       Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.
       Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.
       Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
       — Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
       — Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
       — Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
       — От… От кого?!
       — От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…
       — Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
       Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
       — Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
       — Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
       Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
       — Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

Div1.jpg (6045 bytes)

03.12.2015 21:44 Serg_

    "Свеча горела"

     — Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.

      Рассказ интересный, я даже знаю одну женщину, которая всплакнула, прочитав. Но вот эта фраза в устах 9-ти летней девочки звучит на понтах.
Вот, когда она съест полтонны каши, влюбится, желательно безответно, вот тогда пусть звонко выкрикивает.
      Это стихотворение хитрое. Об одиночестве и скрещеньи судеб.
 

  10.12.2015 21:44 Serg_

     Это слова не мои, а репост из открытого источника, но пока пусть будет анонимно. Автор знает этот ресурс, захочет - зайдёт и подпишется. А слова очень интересные.

    "Я вот думал - что такое "писать", каприз ли это, мечта или способ чтобы достичь каких-то благ? Очень много думал, читал и снова думал. И постепенно прихожу к тому, что это ни что иное как долг. И если человек его неукоснительно исполняет - он будет счастлив несмотря ни на что. А если забьет на него - все богатства мира и любовь красивейших женщин не сделают его счастливым.
     Более того, думаю, что все невзгоды небо обрушивает на нас только когда мы отдаляемся от выполнения этого долга - просто чтобы вернуть нас на путь истинный".