Начало     Навигация     Блог     Книги Сергея Банцера    Поиск по сайту   

Сергей Банцер 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

       

 

Оказывается, когда в коллективе нет особей противоположного пола, девочки ведут себя совсем не так, как при мальчиках.


 

 



Сайт содержит материалы, охраняемые авторским правом. Использование материалов сайта в интернете разрешено только с указанием гиперссылки на сайт и автора публикации.
Copyright © С.Банцер

 

 



   
 


Сергей Банцер

Красивые не бывают добрыми

Повесть

 

Глава 1 

 

Моё соприкосновение с музыкой началось с неприметного на первый взгляд факта — у нас дома было пианино. На этом пианино играла моя бабушка и отец. Бабушка умела играть только одну пьесу — сонатину композитора Скарлатти. Играла она эту сонатину так, как играли, наверное, во времена самого Скарлатти, когда пианино ещё не было, а были только клавесины. То есть — сухо, практически без правой педали, очень чисто и на одинаковой громкости. Отец же, напротив, играл все по слуху и с огоньком, обходясь при этом тремя аккордами. В технических местах он отчаянно мазал, скрашивая весь этот цыганский коктейль постоянно зажатой правой педалью.

Следующим этапом, как и следовало ожидать, явилось то, что меня, тогда второклассника, бабушка научила играть эту самую сонатину Скарлатти. Причём не просто так, а по нотам, со всеми крещендо, деминиуэндо, репризами и форшлагами. По малости лет и полному отсутствию жизненного опыта я играл эту сонатину, видимо, достаточно хорошо, потому что следующей мыслью бабушки была идея отдать меня в музыкальную школу.

В конце летних каникул, задобрив какими-то сказочными перспективами, меня повели на вступительные испытания в музыкальную школу №1, что располагалась в переулке Маяковского города Одессы.

На испытаниях какая-то тётенька, прикрыв рукой клавиатуру пианино, нажала на клавишу и попросила меня найти её. Вот тут бы мне и задуматься первый раз. Серьёзно задуматься. Впоследствии я не раз задавал себе вопрос — какого хрена я со второго раза нашёл ту клавишу? Потом тётенька загадала ещё одну клавишу. Я нашёл и её. Потом она костяшками пальцев отбила на крышке пианино какой-то ритм. Я повторил этот ритм.

Зачем?

Сейчас я вижу, что сделал это из гордыни. Мол, какой я способный. Правильно говорят в церкви, что до хорошего это никогда не доводит. Потом тётенька попросила меня что-нибудь спеть. Я спел песню "Во поле берёза стояла". В этой народной песне были потрясающие слова: "Некому пойти погуляти, некому берёзу заломати, люли-люли заломати...".

Ну, а дальше на испытания ворвалась моя бабушка с нотами и... в общем, в результате я сбацал по нотам эту самую сонатину Скарлатти. Видимо, сбацал достаточно хорошо, потому что меня зачислили сразу во второй класс.

В результате всей этой фантасмагории последующие четыре года я ходил два раза в неделю на занятия по фортепиано и ещё раз в неделю на сольфеджио. Знаете, есть такое выражение — ходить по нужде? Вот так ходил я — по нужде.

На хрена это было нужно? Ответ, думаю, получила, только на том свете моя почившая бабушка. Может быть после последнего звонка в своё время получу и я.

Одновременно с этим в нашей хрущёвской пятиэтажке разворачивалась параллельная маленькая трагедия. В семье моего друга и одноклассника Шурика Берковича тоже было пианино, и его родители тоже решили обучать своего ребёнка музыке. В Одессе в те годы это было чем-то вроде лёгкого массового помешательства. У родителей Шурика хватило ума не отдавать его в музшколу, а пригласить преподавательницу на дом. Вот тут-то и проявилось наше с Шуриком отличие. После появления в дверях квартиры музыкальной дамы, тихий еврейский мальчик ложился на пол и начинал симулировать припадок. После нескольких таких случаев, родители оставили мудрого Берковича-младшего в покое.

Ну, а я, вероятно в силу несколько замедленного развития, был не таким умным по жизни, как Шурик, и продолжал ходить в музшколу. Больше всего донимало сольфеджио. И даже не потому, что у меня никогда не было голоса, а слух, хоть и был неплохой, но в сильной мере внутренний. Дело в том, что, если по классу народных инструментов в музшколе мальчиков и девочек было примерно поровну, то по классу фортепиано были одни девочки. То есть в нашей группе по сольфеджио было семь девочек и я один.

Кто не в теме — это полный ахтунг...

Оказывается, когда в коллективе нет особей противоположного пола, девочки ведут себя совсем не так, как при мальчиках. В общем, на меня девочки не обращали внимания и вели себя так, как им это было удобно. Я не буду останавливаться на каких либо специфических примерах, тем более, что за четыре года я как-то к этому привык.

Что ещё сказать об этих годах? Самое мерзкое — это академконцерты. У музыкантов есть такое понятие — боязнь зала. У меня эта боязнь была по полной. Перед академконцертом я смотрел на нашу старушку-вахтёршу, которая заваривала себе на электроплитке чай, и завидовал ей. Хорошо помню — именно завидовал. Тому, что ей сейчас не нужно выходить на сцену концертного зала, вообще её спокойной и размеренной жизни Потом я завидовал одной девочке из нашей группы по сольфеджио. Она принесла какую-то врачебную справку, свидетельствующую о её слабом сердце, и её освободили от академконцертов. Вот тут я завидовал по полной. Больше я завидовал только Шурику Берковичу, который мало того, что отбился от музыкальной повинности, но его ещё, как происходящего из семьи военнослужащих, переехавших откуда-то из России, освободили от уроков украинского языка и литературы.

Справедливости ради нужно сказать, что в этой бочке музыкального дёгтя была и чайная ложечка мёда. На каждый поход в музшколу родители выдавали мне некую толику денег. Их хватало на то, чтобы купить десять пулек в тире, который был недалеко от музшколы, и на посещение кафе "Снежинка", что было на углу улиц Карла Маркса и Дерибасовской.

В кафе я брал три шарика мороженого — белый, розовый и шоколадный. И стакан воды с сиропом. В грохоте шагнувшего за эти годы вперёд научно-технического прогресса секрет производства столь вкусных пищевых продуктов уже безвозвратно утерян.

Ну, а заканчивается эта глава тем, что наша семья переехала в Киев. Я отыграл экзамен и получил какую-то цидулю об окончании неполного курса по классу фортепиано.

Кто-то из великих сказал, что не бывает просто счастья, а бывают только счастливые дни. То был счастливый июньский день. После экзамена я пошёл на пляж 10-й станции Большого Фонтана, заплыл за буйки и лёг на спину. Подо мной качалась аквамариновая бездна, в глаза било набирающее летнюю силу одесское солнце, и впереди меня ждала совсем новая жизнь. Без сольфеджио, без академконцертов, без преподавательницы Жанны Николаевны, которая попала в эту музшколу в один со мной год по распределению после музучилища, и запомнилась мне тем, что постоянно ела во время уроков бутерброды с колбасой.

Я смотрел в синее небо и был уверен, что музыкальная страница в моей жизни уже окончательно перевернулась. Конечно, тогда, качаясь на прохладной волне за буйками Десятой станции Большого Фонтана, я не знал, что музыка, каким-то мистическим образом плотно вплелась в мою жизнь.

 

 

Глава 2

 

"Love is old, love is new,

Love is all, love is you"

         Битлз "Because"

 

В выпускном классе я организовал школьный ансамбль. Кроме пианино у нас была электрогитара, бас-гитара и барабан. Электрогитары были переделаны из обычных гитар путём установки на них звукоснимателей, купленных в магазине "Дом музыки". А вот барабан был настоящий. Серёже Новикову, который на нём играл, его достал двоюродный дядька, который работал осветителем в Доме офицеров. Барабан, как объяснил Новиков, был от настоящей ударной установки Amati, списанной как пришедшие в негодность основные средства.

На электрогитаре играл мой школьный товарищ Саша Штыпенко. Штыпель был, безусловно, самым видным парнем в нашем классе, да и, думаю, во всей школе. Кроме этого Штыпель обладал ещё двумя, на первый взгляд, взаимоисключающими свойствами. Во-первых он был умён. А во-вторых он был самым отстающим учеником нашего класса. По какой-то парадоксальной причине все школьные предметы не давались Штыпелю, отчего из класса в класс он переходил с превеликим трудом.

Учителя по понятным причинам не любили Штыпеля. Особенно не любила его завуч Эльза Будовская, которая вела у нас уроки литературы. Тридцатилетняя педагогическая деятельность Эльзы оставила на её физиономии специфическую печать — смесь брезгливости и презрительной ухмылки.

В принципе Эльзу было можно понять. Взять хотя бы донимавших её девочек нашего класса, половина из которых была тайно влюблена в статного Штыпеля. Я сам видел, как время от времени то одна, то другая заходили на переменах к Эльзе в кабинет русской литературы. О чём они там говорили, я, естественно не знаю, но потом Эльза вызывала на уроке Штыпеля и задавала ему какой-нибудь вопрос по программе. Штыпель поднимался, смотрел исподлобья на Эльзу и молчал. А Эльза, брезгливо ухмыляясь, обводила взглядом класс, как бы приглашая девочек убедиться в никчемности их кумира.

Я сидел рядом с безмолвно нависающим над столом Штыпелем и, честно говоря, тоже не мог ответить ни на один вопрос касательно Рахметова, Базарова или какого-нибудь таинственного персонажа романа Фадеева "Разгром".

Но Эльза меня никогда не вызывала. У нас с ней был негласный договор. Я каким-то образом набил руку в написании сочинений на свободную тему — ну, там, про героев комсомольцев 20-х годов и прочее в таком духе. Эльза носила эти мои сочинения в районо, я так понимаю, чтобы продемонстрировать, кого она воспитала. Ну, и в свою очередь она оставляла меня в покое на своих уроках. Собственно, именно из-за этого я почти ничего так и не прочитал из школьной программы.

Что касается созданного ансамбля, то я видел — будь её воля, Эльза с удовольствием бы разогнала его на следующий день. Хотя бы потому, что в нём играл Штыпель, который теперь стал ещё более популярным среди девочек. Но тут неожиданно нашим спонсором выступил директор Терлецкий.

Детей Терлецкий не любил ещё больше, чем их не любила Эльза. Но в школе в те времена должна была быть хоть какая-нибудь художественная самодеятельность, а тут целый ансамбль! Поэтому Терлецкий не только поддержал нас, но и распорядился, чтобы учитель физики Михаил Петрович, которого уже несколько поколений школьников называли Михуэль, обеспечил ансамбль усилителями и микрофонами. Мне, как руководителю ансамбля, были даже доверены ключи от радиоузла, где хранилось всё это добро.

Вот в такой обстановке мы и приступили к репетициям. Репертуар у нас был сугубо инструментальным. Первая вещь, которую мы сделали, была "Over and Overt" Фрэнка Синатры. Довольно быстро мы добились приличного звучания, и пару раз на наши репетиции приходил сам Терлецкий. С трудом подавляя гримасу отвращения, он одобрительно кивал и даже делал некие замечания.

Репертуар ансамбля потихоньку пополнялся, звучание становилось всё лучше, и никто не мог предвидеть того, что случилось вскоре.

 

А случилось вот что. Четверо девочек из параллельного класса создали свой ансамбль. Этот ансамбль почти по всем параметрам отличался от нашего. Во-первых, у них практически не было инструментальной группы. Их руководитель — Ира Левандовская играла на пианино, а трое остальных девочек пели. Во-вторых, все участницы их ансамбля были без пяти минут профессионалами — все они заканчивали семилетнюю музыкальную школу и готовились к поступлению в музыкальное училище. Стоит ли говорить о том, что мне с моими пятью классами музыкалки тягаться с Левандовской и её подругами было просто смешно.

И последнее. Их ансамбль, в отличие от нашего, имел название — "Афродита".

Вскоре в разговорах между собой мы как-то незаметно стали называть Левандовскую Афродитой. Сама Левандовская меньше всего походила на полнокровную античную богиню любви. Она была небольшого роста, хрупкого сложения, с волнистыми каштановыми волосами до лопаток и огромными серыми глазами. Именно такой я всегда и представлял принцессу эльфов.

А потом начали происходить странные события. Как-то незаметно, за моей спиной, все они сговорились. Они — это участники нашего ансамбля, которому мы так и не успели придумать название.

Сперва я ничего не подозревал. Потом постепенно стал замечать странности в поведении Штыпеля. Он прятал от меня глаза и стал пропускать репетиции. А потом как-то совершенно случайно, я застал его на репетиции "Афродиты". Он, как ни в чём не бывало, играл на своей электрогитаре, штеккер которой был воткнут в наш усилитель. В наш, именно в наш! Который хранился в радиоузле, ключ от которого был только у меня и у физика Михуэля.

Это был удар! Предательство! Может быть, первое в моей жизни...

Состоялся разговор, и Штыпель, опустив глаза, сказал мне, что теперь будет играть в "Афродите".

 

А дальше неприятности посыпалось как из рога изобилия. Через некоторое время выяснилось, что в "Афродиту" переметнулись все остальные участники нашего ансамбля. Новиков с барабаном от Amati и басист Колычев, которому я лично на свои деньги покупал басовый звукосниматель и басовые струны в "Доме музыки" — оба, как-то незаметно стали репетировать в "Афродите". Без каких либо объяснений, как будто они играли там всю жизнь, с первого класса.

Я остался один. Видели картину Айвазовского "Наполеон на острове Святой Елены"? Вот так и я. Всеми преданный, один у разбитого корыта. Почему так произошло? Я до сих пор не знаю. Вернее, знаю, но не хочу признаться самому себе в том, как на самом деле хрупка мужская дружба. Да и существует ли это понятие вообще? Наверное, существует. Да, она крепка, мужская дружба. Но, пока за дело не берутся девочки...

 

Вскоре выяснилось, что "Афродите" по каким-то непонятным причинам покровительствует Эльза. И, что самое неприятное — у неё есть дубликат ключа от радиоузла, где хранилась усилительно-микрофонная аппаратура.

Не секрет, что неприятности имеют свойство множиться. А, если не множиться, то усиливать самих себя. В общем, если, уж, началась такая полоса, то ничему не удивляйся, на то она и полоса. У Шопенгауэра есть такая книга «Мир как воля и представление». Я, конечно, её не читал, но если бы такую книгу написал я, то назвал бы её "Мир как полоса препятствий". Вернее, "Жизнь как полоса препятствий".

Если что-то и связывало меня ещё с ансамблем, теперь уже бывшим, то это ключи от радиоузла, где хранилась аппаратура, перешедшая теперь в пользование "Афродиты". Только вскоре я лишился и этого последнего символа.

В словаре написано, что понятия "случайно" и "спонтанно" — это синонимы. Вовсе нет. Случайные события имеют причины. Поэтому их можно рассчитать, используя формулы теории вероятностей. А спонтанные события происходят без причины. Например, так распадаются ядра некоторых тяжёлых изотопов.

В тот красивый зимний вечер я прогуливался возле школы и спонтанно встретил Бордовскую из нашего класса. Я подумал, что она, наверное, ещё не знает, о крахе созданного мной ансамбля, и поэтому держался с Бордовской гоголем. Типа — школьная музыкальная знаменитость. Не выходя из образа, я предложил ей зайти в радиоузел и послушать недавно купленную на барахолке пластинку "Abbey Road" — предпоследний альбом Битлз.

Бордовская против Афродиты, конечно, серая мышка. Зачем тогда, спросите, я позвал её в радиоузел? Наверное, чтобы показаться себе крутым перцем. А, может, от одиночества. А, скорее, и от того, и от другого. Типа — плевать я на вас всех хотел. На Штыпеля в первую очередь! "Дитя Афродиты"... Точно! Хи-хи!... "Aphrodite's child" Штыпель!

Бордовская согласилась, и мы пошли в радиоузел. Конечно, всем сейчас интересно — был ли там секс? Мне кажется, что я был средним представителем семнадцатилетних людей того времени. И трахнуть Бордовскую в моём представлении было так же дико, как, например, трахнуть директора школы Терлецкого.

В радиоузле я поставил пластинку "Abbey Road". "Beсause" оттуда — до сих пор моя любимая вещь у Битлз.

Хотя, кажется, Бородовской Битлз были до одного места. Только, когда они запели: "Love is old, love is new, Love is all, love is you" её щёчки порозовели. Понимает английский, что ли? А почему нет? Хотя было видно, что слушала она из вежливости.

Совсем другое дело, когда я взял стоящую в углу гитару с уже ненужным теперь звукоснимателем. Утром я порезал о стекло палец и играть было больно и неудобно. Кое-как перебирая струны, я запел "У тебя на ресницах серебрятся снежинки".

Видели бы вы, как заблестели глазки Бордовской!

А потом она попросила снова поставить "Beсause" и сказала:

— Давай потанцуем?

Эге... Я танцую, как это делают девяносто девять процентов мужчин, в общем, вы представляете. Но с другой стороны медляк, вот такой, как "Бикоз" — это гениальный по своей простоте предлог легитимно полапать девочку. Попробуйте просто так обнять кого-то из них за талию? Сейчас же сработает врождённая женская программа "Замок". Можно и по физиономии получить. А тут пожалуйста — сколько угодно! Потому что в программе есть сноска — если медляк, то можно.

Когда опять дошло до "Love is old, love is new, Love is all, love is you" Бордовская мне на плечо ещё и головку свою положила. Вообще ахтунг... Я аж про свои музыкальные несчастья забыл.

Но, как оказалось, чуть позже — напрасно.

Кончился медляк, Бордовская села на стул и, опустив глаза, тихо сказала:

— Спой ещё. Про снежинки.

От предыдущего подхода к гитаре у меня жутко разболелся порезанный палец, поэтому я сказал:

— Палец болит очень. Вот.

И показал ей палец.

 

То, что мне тогда сказала Бордовская, я помню до сих пор. Дословно. Каждое слово. Она подняла на меня глаза, усмехнулась и спросила:

— Так это из-за него тебя выгнали из ансамбля?

 

Дальше было как в той песенке, что я только что пел. "Мы оба сидели и оба молчали".

Потом я проводил её до дома. По дороге Бордовская не произнесла ни слова. Ну, и я тоже. Типа обиделся. Почему молчала она — я не знаю. Знаю только, что женщины видят что-то такое, чего не видим мы. И даже будущие женщины, вроде Бордовской.

На следующее утро Терлецкий вызвал меня в свой кабинет и забрал ключ от радиоузла. Видно техничка увидела нас с Бордовской в окно и донесла Терлецкому. Думаю, всё-таки, он хотел меня только припугнуть. Иначе зачем бы он вцепился в меня с вопросом — кого именно я водил вечером в радиоузел?

Можно было бы, конечно, сдать Бордовскую... И тогда Терлецкий вернул бы мне ключ. Точно, вернул бы. Как человеку, выдержавшему экзамен. Человеку Системы. Который ради этой Системы, готов сдать свою девушку. Такому можно доверить ключ от радиоузла.

Но я не сдал Бордовскую. Никто так и не узнал, что это она была в тот вечер в радиоузле. И поэтому Терлецкий ключ мне не вернул.

Есть такое выражение — "череда событий". То есть, ничего не происходит, а потом, вдруг, начинается череда. Потом наступает последнее событие, череда кончается, и снова ничего не происходит.

Вот такое событие случилось следующим вечером. Оно окончательно доконало меня, после чего череда закончилась. Если бы я был писателем, творившим лет сто назад, когда ещё не все фигуры речи были освоены и превращены в литературные штампы, то я бы сказал, что этот вечер оставил неизгладимый отпечаток в моей душе. Который со временем превратился в шрам.

Началось всё с того, что я пошёл в гастроном за хлебом. С неба сыпался лёгкий снежок, но на душе у меня было мерзко. Который уже раз за последние дни, я выстраивал в голове итоговую таблицу, заполняя в ней всё новые клеточки.

• Меня предали мои единомышленники. Предал Штыпель, которого я считал своим товарищем.

• Моё музыкальное детище перестало существовать, даже не успев получить названия.

• Почему Бордовская сначала положила головку мне на плечо, а потом сказала те жестокие слова? Почему она хотела сделать мне больно?

• Терлецкий забрал у меня ключ от радиоузла. Потому что я остался честным и не прошёл испытания.

Дальше клеточки стали заполняться уже какими-то совсем дикими пунктами:

• Всегда нужно в первую очередь искать причины в себе.

• Я плохо играю на пианино.

• У меня нет слуха.

• Меня не любят девочки.

• Я год в бане не был.

 

Последний пункт не успел оформиться в целостностное умозаключение, так как в следующий момент я увидел Штыпеля. Он стоял прямо передо мной. Просто я задумался и поэтому не увидел его раньше.

Только, не его, а ИХ.

Рядом со Штыпелем стояла Афродита и держала его под ручку.

Я посмотрел на них и мне почему-то стало стыдно. Как будто я совершил что-то уж совсем гнусное, например, забыл застегнуть ширинку. И теперь стоял вот так перед ними — с буханкой хлеба в руках и расстёгнутой ширинкой.

Штыпель молча смотрел куда-то вверх и вбок, рассматривая неоновую вывеску гастронома.

А вот Афродита смотрела прямо на меня. Потом я понял, что это у неё такая фишка — смотреть на собеседника, как будто он ей что-то должен. В её огромных глазах отражались неоновые сполохи, а на ресницах, совсем как в той песне, что я пел Бордовской, серебрились снежинки.

Я тоже молчал, глядя туда же, куда и Штыпель — вверх и вбок, где сквозь летящие снежинки светилась надпись: "Гастроном Юбилейный".

— Здравствуй, Серёжа, — наконец сказала Афродита.

— Привет, — буркнул я, презрительно ухмыльнувшись, как это делала Эльза.

 

Вот и всё, что тогда случилось.

Хотя теперь я вижу, что тот вечер мог бы ознаменоваться и каким-нибудь более грандиозным явлением природы, чем падающий с неба снежок. Ну, хотя бы таким, как когда кто-то бросил в унитаз школьного туалета дрожжи. Через некоторое время пенящаяся субстанция, подобно живой метафоре экспансии зла, начала выползать из дверей туалета, и мы все, включая директора Терлецкого, заворожено смотрели на невиданное зрелище. Тогда отменили все уроки, и я впервые подумал, что добро и зло иногда идут рука об руку. Просто мы не всегда это замечаем.

Вы еще не поняли?

В тот снежный вечер я впервые ступил в Страну Любовь. Где идут рука об руку добро и зло. Поэтому Страна Любовь — обманная страна...

Но только в ней бывает счастье...

 

 

 

Глава 3

 

Есть такой термин — "латентный гомосексуализм". Для повышения привлекательности своих историй историки любят обозначать этим термином многих, если не всех, выдающихся личностей — от Наполеона до Троцкого. А, вот, термина "латентный гетеросексуализм" я не встречал. Хотя, вроде бы, это дело житейское — когда сексуальный импульс направлен на особь противоположного пола, но является скрытым.

Тогда такой импульс, кажется, был у меня. Направленный, как и положено, на особь противоположного пола, то есть, на Афродиту, но скрытый от окружающих.

С самим импульсом, понятное дело, поделать я ничего не мог. А, вот, сделать его максимально латентным было в моих силах.

Зачем, да?

Тому было множество причин. К уже высказанным выше добавились новые. На школьном вечере, посвящённом дню 8 марта, выступала "Афродита", и я убедился, что Левандовская играет на фортепиано много лучше меня. То есть, настолько лучше, что мне оставалось только прийти домой и включить кассету Михаила Круга с песней "Что ж ты, фраер, сдал назад". Этого одного, кстати, было достаточно, чтобы сделать импульс латентным.

Ну, ещё ж нельзя сбрасывать со счетов моего бывшего кореша Штыпеля, который крутил любовь с Афродитой по полной. Зная Штыпеля, я мог только себе представить, чем они занимались помимо хождения под ручку.

Были ещё и совсем прагматические причины латентного состояния, в который я загнал свой импульс. Школьные годы катились к своему завершению, и этим летом я намеривался поступать в университет на физический факультет. А моя школьная успеваемость неожиданно дала серьёзный сбой сразу по двум предметам.

Началось всё, как обычно в моей жизни, с хорошего. Физик Михуэль, пообещав пятёрку автоматом на выпускных экзаменах, предложил мне заняться изготовлением стенда для демонстрации распространения электромагнитных колебаний. Работа меня захватила. На уроках физики я работал в подсобке кабинета физики, а вскоре стал туда приходить и после уроков. Потом Михуэль дал мне ключ от подсобки.

Как выяснилось через некоторое время, это было большой ошибкой, обернувшейся неприятностями для меня, Михуэля и учительницы английского языка Кристины Семёновны. Кристи появилась в нашей школе два года назад, сразу после окончания пединститута и внешне была похожа на подругу журналиста Фандора из фильма "Фантомас".

В один из дней, я, пообедав дома и немного отдохнув, вернулся в школу с намерением поработать над стендом до вечера. Открыв своим ключом дверь подсобки, я остолбенел. То есть, сначала я увидел Михуэля и Кристи, а потом остолбенел. Я понимаю, что детальное описание того, что я увидел, автоматически переводит эту повесть в разряд 18+, но из песни слов не выкинешь.

Михуэль стоял позади согнутой в три погибели Кристи и левой рукой держал её за живот. Правой же рукой Михуэль пытался залезть ей под юбку. Кристи, нервно хихикая, пыталась противостоять поползновениям Михуэля, натягивая двумя руками юбку на колени. Со стороны это напоминало иллюстрацию к главе учебника по диамату "Единство и борьба противоположностей".

Когда я появился в проёме открытой двери, Михуэль и Кристи, уверенные в конфиденциальности происходящего, как по команде повернули ко мне головы с застывшими на лицах выражениями растерянности и удивления.

Первым опомнился я. Захлопнув дверь, быстрыми шагами я пошёл в направлении выхода из школы, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть, не гонится ли за мной Михуэль.

 

На следующий день я столкнулся с ненавистью. Михуэль ледяным голосом сообщил, что в моих услугах больше не нуждается, забрал у меня ключ и велел, чтобы на его уроках я сидел за самым последним столом. "Иди на свинячу лаву", — сказал Михуэль.

Совсем другое дело Кристи. На ближайшем уроке английского она поставила мне три двойки. Вот так прямо — в пределах одной даты в классном журнале она вывела в трёх последовательных клеточках три жирных двойки.

На следующий день меня вызвала в свой кабинет Эльза, которая наряду с преподаванием русской литературы была завучем школы. Брезгливо ухмыляясь, она начала выпытывать у меня природу этих трёх двоек, и почему Кристина Семёновна плакала в учительской.

Ну, не пересказывать же мне было Эльзе содержание древнеарабского эпоса "Лейла и Меджнун"? Пришлось снова взять вину на себя. Мол, не выучил домашнего задания и этим расстроил Кристину Семёновну до слёз.

Эльза долго и внимательно смотрела на меня, при этом брезгливая ухмылка на её губах постепенно менялась на презрительную.

А завершила очередную череду моих неприятностей Бордовская. В тот день, когда Кристи поставила мне три двойки, Бордовская подошла ко мне на перемене и, злорадно улыбаясь, сказала:

— Смотри на второй год не останься!

После чего повернулась и, вызывающе покачивая пятой точкой, гордо удалилась.

Интересно, что я ей сделал? Или не сделал...

 

Мой неуместный визит в подсобку видимо сместил что-то в гомеостазе отношений Михуэля, Кристи и её мужа. Потому что муж Кристи стал после уроков приезжать за ней на мотоцикле "Ява". Он заезжал на школьный двор, Кристи надевала мотоциклетный шлем и покорно садилась на заднее сиденье мотоцикла. При этом она натягивала на колени юбку, точно так, как делала это в подсобке, пытаясь противостоять низким намерениям Михуэля.

 

Ну, а потом прозвенел последний звонок, и мы ушли со школьного двора. Михуэль оказался порядочным мужиком и поставил мне, как и обещал, пятёрку автоматом. Кристи к тому времени успокоилась и тоже поставила мне пятёрку. Круче всего получилось с Эльзой. Под конец она устроила целое представление в трёх актах. В первом акте она вызвала меня в свой кабинет и сообщила название свободной темы выпускного сочинения по литературе. Видимо, решив идти ва-банк, она спросила — не могу ли я написать сочинение в стихах. Я написал. Во втором акте она потащила сочинение в своё районо, а в третьем эти стихи читала перед выпускным балом Соколова возле памятника Володе Ульянову. Я и сейчас помню, как кончалось то сочинение. Что-то про связь комсомольцев 20-х с нынешними комсомольцами:

Ты вынес как жизнь это Знамя из боя,

Бессмертия право отныне всесильно!

Как с точным хронометром будем с тобою

Сверять каждый шаг и простой и стомильный,

Чтоб в наших руках не повисло бессильно

Великое Знамя Великих Героев!

 

К тому времени "Афродита" стала лауреатом каких-то городских смотров художественной самодеятельности и обзавелась электроорганом "Юность", который подарили школе шефы с завода "Арсенал". На выпускном балу мы танцевали под "Афродиту", а потом все пошли встречать рассвет.

Все, кроме меня. Почему я не пошёл, я помню плохо. Возможно, не хотел смотреть, как Штыпель будет целоваться с Афродитой на фоне поднимающегося над левым берегом Днепра солнцем.

 

В самой первой главе я написал, что не бывает просто счастья, а бывают только счастливые дни или даже минуты. Помните — после экзамена в музшколе я покачивался над аквамариновой бездной, смотрел в небо и был счастлив? Тем летом я был счастлив второй раз. Когда прочитал свою фамилию в списке зачисленных на первый курс физического факультета Киевского университета. Я был второй в списке.

Афродита в то лето стала студенткой музучилища имени Глиера по классу фортепиано.

Ну, а мой бывший друг Штыпель не поступил никуда.

 

 

Глава 4

 

Какой-то великий натуралист сказал, что в путешествии по тропическому лесу есть только два прекрасных момента — когда входишь в него и когда выходишь. Всё остальное — тошниловка.
Если вместо тропического леса представить школу, то будет точно так. Я смотрю на свою старую фотографию, где я стою с огромным букетом цветов и такими глазами, что с меня можно было бы рисовать плакат "Вперёд, к знаниям!", и спрашиваю себя — грустно ли мне было покидать школьный двор?

А грустно ли вам устанавливать на комп новую Windows? Мне — нет. Создатели Windows недаром сделали так, что со временем там накапливаются тонны мусора, троянских коней и просто зловредных вирусов. Вот так, примерно, поступил и Создатель нашей Реальности — мы переворачиваем страницы и на них остаётся весь загаженный кэш. И только латентный вирус иногда просачивается на чистые страницы — на то он и латентный.

Кстати, новые страницы не совсем чистые. То здесь, то там на них проступают неясные знаки. Что это за знаки? Результат нашей свободной воли или то, что завтра мы назовём судьбой? И почему эта судьба на чистых страницах так настойчиво сводит нас с теми, с кем мы разминулись на предыдущих?

Пройдёт время, и эти встречи произойдут случайно, а, может, спонтанно, вот как в тот зимний вечер, когда я встретился с Бордовской, и мы пошли в радиоузел слушать "Abbey Road". Ведь, случай — любимый псевдоним судьбы, когда она хочет сохранить инкогнито. И место для этого случая судьба подбирает любое, ну, хотя бы мужской туалет Большого концертного зала консерватории имени Чайковского.

 

Вскоре после начала занятий я уже играл в факультетском ансамбле. Точнее, это была рок-группа. Клавишники в рок-группах, конечно, если это только не Рик Вэйкман или Джон Лорд, всегда в тени. Так было и со мной, хотя я и получил в своё распоряжение неплохой по тем временам электроорган "Меридиан". Он был раза в два больше, чем предмет моей тихой латентной грусти — электроорган "Юность", на котором играла Афродита.

Кстати, мы с ней иногда спонтанно встречались на автобусной остановке. Она ехала на занятия в своё музучилище, а я в универ. Всё происходило по есенинскому сценарию: "Ты мне скажешь тихо "Добрый вечер", я отвечу "Добрый вечер, мисс". Почему Есенин вдруг написал "мисс"? Очень просто — для рифмы, потому что двумя строчками выше было "И немного наклонившись вниз". Почему он наклонялся вниз? Может по старости, может выпил лишнего, может на понтах, а может для рифмы. При встречах с Афродитой на остановке я вниз не наклонялся, а, вот, глаза опускал. Из-за латентного импульса, который просочился на новую страницу.

Для полноты описания можно было бы ещё припомнить белоэмигрантскую песенку "На мне тогда был новенький мундирчик, на вас была голубенькая шаль". Действительно, тогда я купил себе на барахолке в Василькове прикид — джинсы "Rifle" и итальянскую куртку к джинсам. Ну, это продаван так сказал — "итальянская куртка". Ещё продаван продал мне итальянский портфель. Хотел продать ещё итальянские солнцезащитные очки " Хьюго", но денег у меня осталось только, чтобы вернуться на электричке в Киев.

Пожалуй, это было единственный раз в жизни, когда я озаботился своим прикидом. Наверное, просто немного одурел от того факта, что буду учиться на физическом факультете универа. Прощай, школьный физик Михуэль со своим пединститутом и так и недоделанным электромагнитным стендом. Пусть тебе повезёт, и муж Кристи не набьёт тебе морду.

А на Афродите был голубенький дамский костюмчик, голубенький шифоновый шарфик и портфельчик, почти как у меня, может, тоже итальянский. В общем, так, как будто принцесса эльфов стала студенткой Сорбонны, факультет изящных искусств.

Вот и всё. В стиле прогрессивного минимализма между мной и Афродитой больше ничего не происходило - ни на остановке, ни потом в автобусе.

 

В отличие от неудавшегося школьного проекта наша факультетская рок-группа имела название. Называлась она "Рифы". Примерно раз в неделю мы играли на танцах в общежитиях — это была плата за пользование репетиционным оборудованием — двумя электрогитарами, раздолбаной ударной установкой, моим "Меридианом", микрофонами, а также двумя настоящими "Regent 60".

Лидером "Рифов" был гитарист по прозвищу Шизоид. Играл он технично, в смысле — быстро, но жутко грязно. Впрочем, учитывая продававшиеся в близлежащем гастрономе портвейн "Агдам" по 2 руб 02 коп. и "Биомицин" по 1 руб. 22 коп., запилы Шизоида, демонстрируемые им на танцах, проходили у публики на ура.

Фирменным номером "Рифов" была Шизгара. На танцах мы играли её без перерыва минут десять. Разогретая "Агдамом" публика стояла на ушах. Шизгара была коронным номером нашего ударника Кадавра, который удивительно точно воспроизводил вокалистку "Shocking blue" Маришку Вереш. Впрочем, пел он только первые две минуты, всё остальное время Шизоид, давя ногой на "квакушку" и нещадно терзая рычаг тремоло, выдавал свои фирменные запилы, техничность которых могла конкурировать только с их невнятностью.

 

Шизоид полностью оправдывал своё прозвище. В нём жило два человека. Первый учился на физическом факультете, любил классическую музыку, имел большую коллекцию классических пластинок, и мы вместе как-то даже разучили с ним по нотам концерт для гитары с фортепиано композитора Иванова-Крамского.

Вторая же личность, обитавшая в Шизоиде, не представляла себе жизни без ежедневного винного возлияния и поиска на свою голову разнообразных приключений.

Иногда эти две личности начинали сотрудничать. Тогда Шизоид, а потом вместе с ним и я, шли на какой-нибудь концерт в филармонию или в консерваторию. Предварительно по пути, чаще всего в пельменной на Крещатике, мы распивали половину фауст-патрона "Агдама", а вторую половину брали с собой.

Ходить в филармонию по билетам Шизоид считал унизительным. Поэтому мы шли к администратору филармонии, где Шизоид представлял себя и меня как студентов музучилища имени Глиэра по классу какого-нибудь народного инструмента, в зависимости от настроения — домры, баяна или бандуры, после чего просил контрамарку. Принимая во внимание третью особенность Шизоида — его ангельскую внешность, администратор, как правило, давал нам две контрамарки.

 

...В тот тёплый вечер, случившийся во второе лето после моего поступления в университет, мы с Шизоидом были намерены посетить концерт Святослава Рихтера, приехавшего в Киев с однодневными гастролями. Всё шло по накатанному сценарию. В "Шестёрке" мы купили пузырь "Агдама" и пошли в пельменную. Не идти же на концерт столь великого пианиста на трезвую голову. Я и не предполагал, что судьба уже разложила свой пасьянс и через два часа ткнёт меня носом в приготовленный ею загодя знак.


   Конец ознакомительного фрагмента. Полная версия


Здесь




      

 

 



Сайт содержит материалы, охраняемые авторским правом. Использование материалов сайта интернете разрешено только с указанием гиперссылки на сайт и автора публикации.
Copyright © С.Банцер
 Design С.Банцер Copyright © Сергей Банцер